Имя Твоё - Ася Богданович

об этом спокойно, как об утилизации испорченного имущества. Кто-то пробормотал про трупы, про то, что не успеем сжечь, что придётся отвечать. Но эти слова потонули в общем гуле одобрения. Это был путь наименьшего сопротивления. Путь, ведущий в ад, по которому мы согласились идти, потому что обратной дороги уже не было.

Я сидел, сжимая пачку сигарет в кармане, и слушал. Пальцы машинально мяли мягкую бумажную обёртку, и этот маленький, почти незаметный жест был единственным, что выдавало моё напряжение.

А потом пришла мысль.

Ясная. Простая. И абсолютно невозможная.

«А что, если просто открыть ворота?»

Она вспыхнула где-то в глубине сознания — незваная, дикая, крамольная — и тут же начала разрастаться, пуская корни. Я представил на секунду: ночь, тишина, щелчок замка, лязг засова. И они выходят — эти тени, эти живые мертвецы — навстречу свободе, снегу и ветру.

Но озвучить такую идею было немыслимо.

Не из страха перед трибуналом. А из-за холодного, расчётливого понимания: я — единственный в этой комнате, кто держал в голове такое предложение. Остальные даже не заподозрили бы, о чём я думаю.

Поэтому я молчал.

Сидел в прокуренной комнате, где табачный дым слоился под низким потолком тяжёлыми, жёлтыми клубами. Слушал чудовищные, до омерзения логичные планы, которые другие мужчины в форме обсуждали спокойно, будто речь шла о сводке погоды или вечернем пайке. И чувствовал, как эта логика — плотная, раскалённая, как шлак из печи, — медленно затекала в душу, прожигая её насквозь. Иногда казалось, что это происходило не со мной.

Всё произошло, как я и предполагал: совещание затянулось за полночь. Комендатура выплюнула на морозный воздух толпу офицеров вместе с клубами сигаретного дыма и приглушённым, озабоченным гулом. Обсуждение продолжалось на улице — вполголоса, украдкой. Я сухо пожал руки нескольким сослуживцам и направился к своей комнате.

В окне горел тусклый, но такой желанный огонёк лампы, пробивавшийся сквозь щели в шторах. Глупая, щемящая радость сжала сердце: она пришла.

Я толкнул дверь, вошёл — и замер на пороге.

Ирина сидела у печки и читала какую-то книгу, взятую с полки. В комнате оказалось очень чисто. Должно быть, она убиралась, пока меня не было. Подметала пол, протирала пыль, поправляла занавески. И вдруг я понял: я зашёл домой. В первый раз за много лет.

Я снял шинель и фуражку, повесил на крючок. Собирался пройти в сапогах, но, бросив взгляд на чистый пол, передумал и снял их у порога.

— Почему не спишь? — спросил я, глядя на её профиль, освещённый пламенем. Печка тихо потрескивала, отбрасывая танцующие тени на стены.

— Ждала.

— Меня?

— Тебя.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— То, что ты пришла, и вот это, — я обвёл глазами комнату, — должно что-то значить?

— Да, наверное, — тихо ответила она, не поднимая глаз от книги.

Я облокотился на стол, потом провёл по лицу рукой и сделал шумный, усталый вздох. Грудь сдавило — не от духоты, а от того, что нельзя было высказать.

За окном виднелись красные трубы крематория. «Теперь будут и ночью дымить», — подумал я с тоскливой, ледяной ясностью. Странная штука: дымящаяся труба всегда была признаком жизни в домах — теплом, уютом, хлебом на завтрак. А здесь, в этом извращённом, перевёрнутом мире, всё было наоборот. Дым означал смерть. И чем гуще он валил, тем больше жизней угасало навсегда.

Всех уничтожат. Она ещё не знает.

А нам… остался месяц. От силы полтора. Не буду ей ничего говорить. Пусть думает, что ничего пока не решено, что ничего не изменилось. Пусть спит спокойно хотя бы эти несколько недель. Это всё, что я могу ей дать.

Я развернулся и увидел, что она отложила книгу и наблюдала за мной. Взгляд её был внимательным, чуть настороженным.

— Что с тобой? — спросила Ирина с тревогой.

Я молчал несколько секунд. Боялся, что она прочтёт в моих глазах всё то, о чём я только что подумал. Боялся, что она увидит там пепел, трубы и бесконечный, безмолвный марш теней в темноту.

— Я хочу тебя, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Снова.

***

В лаборатории было тихо.

Здесь не гремели станки, не лязгали затворы, не раздавались крики конвоиров. Здесь царила иная стихия — атмосфера закупоренной колбы.

Ирина мыла пробирки у раковины. Вода текла тонкой струёй. Её пальцы, покрасневшие от холодной воды и щёлочи, осторожно водили щёткой по стеклу.

Старик-еврей сидел за столом, склонившись над потрёпанными журналами. Он кряхтел и водил чернилами по графам.

Я шаркнул сапогами, переступая порог. Звук получился намеренно громким.

Коэн вздрогнул. Увидев меня, он поспешно встал и вытянулся в струнку — неестественно прямо, будто пытался своим тщедушным телом изобразить военную выправку. Ирина повернулась только вполоборота, поняла, что это я, и снова отвернулась к раковине.

— Дай журналы по гранулометрии, проставлю в отчёт, — сказал я, обращаясь к еврею, и быстро направился к свободному столу.

Коэн засуетился, порылся в ящиках и протянул мне пачку аккуратно подшитых бумаг.

— И по тротилу тоже, — добавил я, садясь. — Я тут пока поработаю.

Старик нашёл вторую стопку документов и молча положил рядом.

— Кофе угодно, господину директору? — спросил он, зная мою привычку укрываться от кабинетного одиночества здесь, среди колб и журналов, и пить кофе во время работы.

— Да, и покрепче.

Еврей уже потянулся к кофейнику, но его опередила Ирина. Она ловко забрала кофейник из рук Коэна. Я вопросительно поднял бровь.

— Я приготовлю, господин директор, — тихо, но твёрдо сказала она.

Я на миг задержал взгляд на ней:

— …Хорошо.

Девушка вышла, и следом за ней, словно нехотя, закрылась дверь. В комнате повисло короткое молчание.

— Как справляется новенькая? — спросил я Коэна, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно обыденнее.

— Очень хорошо, герр Рихтер, — поспешил он с ответом, и в его голосе привычно прозвучала осторожность. Коэн всегда так говорил — боялся, что любое необдуманное слово может обернуться для человека бедой. Я знал эту его черту и даже уважал её на свой лад, но сейчас она меня раздражала. Мне была не нужна эта дежурная отговорка, эта пустая формальность. Мне правда было интересно: есть ли в глубине его мыслей подозрение, что Ирина появилась здесь не случайно? И что он думает о ней на самом деле, как о человеке?

— Ну а в целом? — не отступал я,