Имя Твоё - Ася Богданович

тяжело, прерывисто дышала, и лишь через несколько секунд её пальцы постепенно, против воли, разжались. Она шла за мной, опустив голову, на расстоянии шага, как положено. Мы поднялись на крыльцо, я нервными руками отпер дверь ключом, и мы почти ввалились внутрь.

Я щёлкнул замком изнутри, повернув ключ дважды. Мир снаружи остался за толстой дверью. Без лишних слов я указал ей в сторону ванной.

— Быстро под горячий душ и закутайся.

И тут до меня дошло — её одежда осталась в бараке. Всё, что у неё было, — это то жалкое шёлковое платье. Я нашёл свой старый, но тёплый халат из толстой фланели и протянул ей через приоткрытую дверь.

Долго стоял звук льющейся воды, под которой она, очевидно, пыталась смыть всю ту порочную грязь, что выпала на её долю. Из-за меня.

Ирина вышла, закутанная в мой огромный халат. Молча села на диван, съёжившись. Я отыскал пару толстых шерстяных носков — армейских, грубых. Она натянула их на ледяные ноги. Печка, которую я растопил на полную, гудела, наполняя комнату сухим жаром, но её дрожь не утихала.

— Выпей ещё вина, — сказал я, наполняя стакан. — И поешь.

Ирина взяла стакан, пальцы всё ещё белые от холода.

— Вина выпью. А есть… не могу.

Её голос был тихим и хриплым.

— Хорошо, — сказал я, отставляя тарелку.

Её голос прозвучал в тишине комнаты как глухой колокольчик, который испортился от ржавчины.

— Что теперь будет?

Я повернулся к ней, оторвав взгляд от огня в печке.

— Ты о чём?

— Он всё расскажет коменданту, — прошептала она, не глядя на меня, уставившись в свои руки, сжимающие стакан.

Я глубоко вздохнул, чувствуя усталость, накатившую как тяжёлая волна.

— Ничего не будет, — сказал я твёрдо. — Если бы я боялся таких идиотов, как Маузер, я бы никогда не стал оберст-лейтенантом.

Я подошёл к окну, отодвинул чёрную штору. За ней была лишь непроглядная декабрьская ночь и снег, продолжавший падать, затирая все следы.

— Если бы не эта толпа солдат и офицеров… — я сделал паузу. — Тебе бы не пришлось всё это терпеть. Мне жаль. Это я виноват. Больше такого не случится. Ничего не бойся… Ирина, ложись спать. Я устал, — голос мой звучал глухо, вымотанно. — Я лягу здесь, на диване. Ты ложись в спальне.

— Нет, — отрезала она твёрдо. Её пальцы вцепились в рукав халата. — Мне лучше здесь. Правда.

— Хорошо, — уступил я, не в силах спорить. — Я дам тебе подушку и одеяло.

— Одеяло и подушку… — она повторила мои слова как эхо. А ведь я и забыл, что на нарах ничего такого нет. В лучшем случае они накрываются своими же лохмотьями.

Я кивнул, не находя слов, и ушёл в спальню. Принёс самое толстое шерстяное одеяло, подушку и чистую простыню — всё, что мог найти. Она молча, с какой-то почти церемонной осторожностью, постелила простынь на диван, взбила подушку, а затем укуталась в одеяло с головой, превратившись в маленький, беззащитный холмик.

Проверив печь и убедившись, что угли ещё дышали жаром, я бросил куда-то в сторону дивана:

— Спокойной ночи, — не ожидая ответа.

И не получив его, погасил лампу и ушёл в спальню. Оставив её одну — в тепле, в тишине, под этим толстым одеялом. Наверное, впервые за долгие месяцы она могла спать, не боясь, что её разбудят.

Сняв китель и рубашку, я остался в одних брюках и сапогах. От нервного напряжения этого вечера меня слегка знобило. На столе стоял бокал с остатками вина — тёмного, как старая кровь. Я поднял его и одним резким глотком осушил до дна.

В спальне я подошёл к окну — оно выходило не на плац, а на дальнюю сторону лагеря, туда, где за забором из колючей проволоки начинался лес. Сейчас он был лишь сгустком более тёмной тьмы. Почти ничего не виделось, лишь изредка угадывалось, как покачивались верхушки сосен под порывами ветра — словно великан вздыхал во сне.

Зажигалка чиркнула — и я закурил. На миг осветилось моё отражение в стекле: бледное лицо с тёмными провалами глаз. Уголёк сигареты замерцал в темноте, ровная красная точка, пульсирующая в такт коротким, нервным затяжкам.

И тут я услышал за спиной осторожные, почти неслышные шаги по деревянному полу. Лёгкий скрип половицы. В чёрном зеркале окна, поверх собственного отражения и тёмного леса за ним, мелькнула другая тень. Неясная, колеблющаяся. Она замерла в дверном проёме. Я не обернулся, только сделал ещё одну затяжку, и дым медленно поплыл к стеклу.

Мой голос прозвучал хрипло, почти сурово:

— Ирина, уходи. Ты мне ничего не должна.

— Я пришла не потому, что должна, — её шёпот был тише шелеста ветра за окном. Почти невесомый. Почему-то от этого стало ещё труднее дышать.

— Зачем тогда? — спросил я.

Девушка не ответила. Я лишь почувствовал, как она приблизилась, беззвучно, как тень. А потом — прикосновение. Холодные, почти ледяные кончики пальцев коснулись старого, неровного шрама на моей спине. Я вздрогнул всем телом, словно от удара током. Потому что это место никто никогда не трогал.

— Ты несколько раз был ранен? — прошептала она. Пальцы скользнули вдоль рубцовой ткани — медленно, словно читали что-то, написанное на коже.

— Да, — выдавил я сдавленно. Горло перехватило, и пришлось сделать усилие, чтобы это слово прозвучало.

Её прикосновения были нежными. Не нервными, не торопливыми, не жалостливыми. Так меня давно никто никогда не касался.

— Не гони меня, — тихо сказала она.

— Ирина, не надо, — ответил я, не поворачиваясь, всё так же стоя к ней спиной. Голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Я — инвалид. Почти вдвое старше тебя. Я знаю, зачем ты это делаешь… Я так не хочу.

Последние слова дались с трудом, потому что они обнажали всё, что я держал в себе с момента нашего знакомства, что боялся произнести вслух.

— Я хочу остаться с тобой, Герхард… — голос её дрогнул. — Ты здесь один… один не превратился в зверя. Не растерял всего человеческого по кускам. Мне так страшно… Правда страшно здесь…

Я повернулся к ней. Голос её дрогнул, и Ирина разрыдалась — тихо, надрывно, закрывая лицо маленькой ладонью, словно даже передо мной стыдилась своей слабости.

— Если ты пришла ко мне только из-за этого страха… — Я сделал