Имя Твоё - Ася Богданович

— я не посмотрел больше в её сторону, но кожей чувствовал её прерывистое, сдавленное дыхание. Не поворачивая головы, налил ей полный стакан вина из графина, затем поднял свой бокал в немом тосте — жест, понятный без слов. Она медленно, обеими руками взяла стакан и начала пить, глотая воздух между крошечными глотками.

Маузер тем временем налил себе водки до краёв и залпом опрокинул стакан. Его глаза окончательно затуманились, взгляд стал плавающим. Но ненависть в них была кристально ясной. Он облокотился на стол, приблизив ко мне своё лицо, от которого тянуло перегаром и потом.

— Герхард, — просипел он, растягивая моё имя. — У тебя же… с рукой проблемы. А эта… — он мотнул головой в сторону Ирины, — как дикая кошка. Давай я её подержу, пока ты её… того. — Красномордый сделал непристойный жест, и несколько офицеров снова глупо захихикали, подогревая его похабный кураж.

— Я справлюсь, Маузер, — ответил я ровным, ледяным тоном, не отводя взгляда от его распаренного лица. — Не волнуйся за меня.

Маузер хмыкнул, оттолкнулся от стола и, покачиваясь, поднялся на ноги. Он шагнул к патефону, завёл его снова, и комната наполнилась хриплыми звуками музыки. Затем красномордый направился в угол, к другим женщинам, грубо вытащил одну из них, притянул к себе и начал изображать подобие танца. Его движения были тяжёлыми, неуклюжими, как у медведя на привязи. Гауптман не танцевал, а просто топтался на месте, прижимая девушку к себе, уткнувшись в её шею.

Мы не могли уйти сразу — это вызвало бы ненужное внимание. Пришлось сидеть ещё — в этом аду, растянутом в липкую, душную вечность.

Разговоры с офицерами, кивки, притворные глотки — водка лишь смачивала губы. Папироса за папиросой, пока пепел не стал горчить на языке. Смех в такт их грубым шуткам.

Оставалось только ждать… ждать, когда алкоголь сделает своё дело. И он делал. Гул голосов распадался на бессвязные обрывки, смех становился идиотским и беспричинным. Многие уже спали — лбами в залитые вином скатерти или с открытыми ртами на диване. Те, кто ещё держался на ногах, пытались танцевать, пошатываясь и падая в хохочущую, не способную их поймать толпу. Обняв женщин, некоторые уже тащили их в боковые комнаты, и их визги резали воздух, теряясь в общем гуле.

И вот момент настал. Взгляд Маузера, блуждавший и мутный, окончательно утонул где-то на поверхности стола, за которым он сидел, тяжело дыша. Никто больше не смотрел в нашу сторону. Я чуть наклонился к Ирине, не поворачивая головы, и под столом сделал резкий, отчётливый жест рукой в сторону двери.

Она поняла мгновенно. Ирина незаметно отодвинула стул, встала и, не глядя ни на кого, быстрыми, лёгкими шагами направилась к выходу, растворяясь в табачной дымке у двери. Я выждал три долгих, считанных в уме удара сердца. Потом неспешно поднялся и пошёл вслед, оставляя за спиной этот угарный, хрипящий кошмар.

В коридоре, тускло освещённом одной лампочкой, Ирина остановилась, прижавшись к холодной стене. Я прошептал, почти беззвучно:

— Выходи на улицу. Жди меня.

Я шагнул в гардеробную, нащупал свою шинель. Рука инстинктивно потянулась к «Вальтеру». Я достал его, холодная сталь успокаивающе легла в ладонь, и механически вернул на предохранитель. И в этот миг за спиной раздался голос. Голос Маузера. Не хриплый, не заплетающийся, а на удивление чёткий и холодный, будто его хмель внезапно испарился, оставив лишь чистую, ядовитую суть.

— Что у тебя с этой девкой, Рихтер?

Я медленно обернулся. Гауптман стоял в проёме, пошатываясь едва заметно, но взгляд его был острым, пронзительным.

— Знаю, ты с ней не спишь, — продолжил он, делая шаг вперёд. — Их врач осматривал, чтобы мы ничего не подцепили. Ты с ней не спишь… Ты ей… шнурочки завязываешь. И кормишь её втихаря. Так ведь, оберст-лейтенант? — Он растягивал слова, смакуя каждый звук. — Гаудеру эта история очень понравится. Ох, как понравится…

Я глядел на него в упор, сжимая рукоять пистолета за спиной.

— Думаю, тебе надо протрезветь, Маузер, — наконец сказал я ровным, бесцветным голосом.

— Я твёрдо стою на ногах, — усмехнулся он. В этой усмешке не было ни капли хмеля, одна лишь трезвая, цепкая наглость. — Я тут подумал, — продолжил он, не торопясь, выдерживая паузы, — может, замолвишь за меня словечко? Ну, скажем, сообщишь Гаудеру, что тебе нужен заместитель, и возьмёшь меня с собой в эвакуацию… Тогда, так и быть, я сделаю вид, что не видел, как старший офицер стоял на коленях перед заключённой русской.

Красномордый громко рассмеялся — раскатисто и самодовольно.

Время замедлилось. Без единого слова, одним резким движением, я выдернул из-за спины пистолет и приставил дуло к его виску. Холодная сталь вдавилась в его жирную кожу.

— Я сделаю это быстро, — мой голос звучал тихо и абсолютно ровно. — Ты даже ничего не успеешь почувствовать. Отправишься в эвакуацию прямо на небо. Ещё раз прикоснёшься к ней — пристрелю, даже глазом не моргну. В этом, я думаю, ты мне поверишь.

Маузер окаменел. Из его глаз, ещё секунду назад горевших тупым злорадством, ушло всё, остался только голый, не прикрытый ничем страх. Я видел, как по левому виску, прямо под прижатым к коже дулом, медленно поползла тяжёлая капля пота. Он не дышал.

Я улыбнулся — холодно, одними губами, — и резко опустил пистолет. Развернулся. Не оглядываясь, не замедляя шага, вышел вон и с силой захлопнул за собой дверь — так, что стёкла жалобно звякнули.

На улице стояла Ирина, обхватив себя руками, съёжившись от пронизывающего холода в одном своём дурацком, шёлковом платье. Она совсем замёрзла.

— Пошли, — кивнул я ей и зашагал быстро, почти бегом, потому что отдать ей свою шинель, было равносильно подписанию смертного приговора нам обоим.

И вдруг я ощутил: её пальцы — ледяные и тонкие— вцепились в мой рукав. А потом нашли мою руку и сжали. Крепко. Отчаянно. Словно боялись потерять меня в этой чёрной, непроглядной тьме. Я сжал в ответ — так же сильно, не отпуская. И мы пошли дальше. Сквозь густую, тяжёлую темноту, по нетронутому, девственно-чистому снегу. Туда, где нас никто не мог увидеть.

Но вот впереди показались жёлтые пятна фонарей и угловатые силуэты постовых. Свет резал глаза, делая нас видимыми.

— Ирина, отпусти. Впереди постовые, — я попытался высвободить руку, но её хватка была отчаянной, почти судорожной. — Ирина, надо отпустить.

Она