Имя Твоё - Ася Богданович

Но какая-то тревога, холодная и липкая, уже заползала внутрь.

Вечер был тихим и удивительным. Повалил крупный, пушистый снег — непривычный для этого места, где даже погода казалась вымершей. Он падал неспешно, с почти материнской нежностью, укутывая пологие крыши бараков и скудные деревья в лагере в толстое, тёплое одеяло. Снег обнимал их, спасая от колючего мороза, и на мгновение весь этот проклятый мир смягчился, приглушился, потерял свои жёсткие очертания.

Детское, почти забытое чувство радости, чистое и щемящее, наполнило душу и согревало её изнутри. Снег медленно кружился в жёлтых кругах света под лагерными фонарями, и за несколько часов создал на земле идеальное, нетронутое покрывало — ни один сапог, ни одна колонна ещё не успели изуродовать эту первозданную белизну.

Я вышел на порог, закурил. Смотрел на эту картину — тихую, почти святую — и чувствовал себя по-настоящему счастливым. Наверное, впервые за долгие месяцы.

Завтра… Завтра она перейдёт на завод. И я буду видеть её каждый день. Больше не надо будет изворачиваться, выдумывать причины, чтобы позвать её, ловить украдкой взгляд, когда стою с другими офицерами, притворяясь, что не знаю её.

Вернувшись к себе, я принял длительный, почти ритуальный душ, тщательно побрился, пока кожа не стала гладкой, и надел чистый, тщательно выглаженный мундир. Мне отчаянно хотелось выглядеть хорошо — может быть, хоть немного сгладить эти морщины у глаз, эту первую, предательскую седину у висков. Ведь у неё вся жизнь только начиналась, а у меня уже была прожита изрядная часть. Но я так хотел стать частью этой новой жизни. Её жизни.

Я ведь тоже имел право на счастье... Право, которое, казалось, давно и навсегда было вычеркнуто из моей биографии. Но сейчас это право настойчиво стучалось в виски, горячее и неоспоримое. Стучалось яростно, отчаянно, вопреки всему.

Сегодня у меня был настоящий пир: я разложил на столе кусок копчёной колбасы, хлеб, нашёл даже банку шпрот. Вино — креплёное, терпкое — всё ещё оставалось в графине. И даже немного яблок дал мне лично Гаудер.

Выйдя на мороз, я нашёл Деница. Утратив желание доверять кому бы то ни было, я попросил его тихонько позвать её. Дениц кивнул и тотчас исчез в вечерней мгле, сгустившейся между бараками.

Я стоял на пороге, сердце тяжело и гулко колотилось в груди. От волнения я вновь зажёг сигарету — пальцы слегка дрожали.

И тут я увидел: Дениц возвращался один. Он шёл быстрым, почти беглым шагом, неестественно озираясь через плечо. Приблизившись почти вплотную, он пригнулся и тихо, едва ли не в самое ухо, прошипел:

—В бараке её нет. Староста сказала — забрали офицеры на день рождения. Её и ещё восемь женщин.

Сигарета выпала из неподвижных пальцев и угасла в снегу с коротким шипением.

Я развернулся и, не проронив ни слова, быстро зашагал в сторону казарм. Снег скрипел под сапогами, словно крошились кости.

— Герхард, — сзади доносился запыхавшийся голос Деница, его шаги торопились за мной. — Герхард, только не делай глупостей…

Я молчал. В голове гудела одна мысль, настойчивая и ясная: «Пристрелю. Пристрелю Маузера, как бешеную собаку».

И тут я осознал, что вышел без оружия. Кобура осталась на стуле в спальне. Руки сжимались в кулаки, я был готов задушить его голыми руками, но холодный разум шептал: с пистолетом будет вернее.

Я резко развернулся, Дениц, как тень, преследовал меня.

— Отстань, Дениц! — рявкнул я на него, не оборачиваясь.

Вернувшись, я пристегнул кобуру к ремню, почувствовав привычную тяжесть «Вальтера» у левого бедра.

— Ты зачем взял пистолет? — Дениц стоял в дверях, его лицо было серым от тревоги.

Я двинулся обратно к казармам.

— Если ты его застрелишь, — голос Деница стал тише, но от этого только острее, — тебя ждёт трибунал. А её — смерть. Сразу. Надо поступить хитрее, Герхард. Хитрее.

Эти слова наконец пробились сквозь багровый туман ярости. Они достигли сознания. Я замер у самой двери, ведущей в длинный, освещённый коридор казармы, откуда доносился приглушённый гул голосов и музыка.

— Дениц, — я обернулся к нему. — Не ходи со мной. Я решу это сам. Без стрельбы. Но… всякое может случиться. Не встревай. Иди на пост.

Дениц сделал шаг вперёд — в его глазах застыла мольба, губы уже приоткрылись, готовые выдохнуть возражение.

— Я прошу тебя, — сказал я. — Это лучшее, что ты можешь сейчас сделать. Клянусь тебе.

Он замер. Больше не пытался идти за мной — просто стоял там, в полосе света, падавшей из распахнутой двери. Я развернулся и шагнул внутрь. Дверь за мной закрылась, отсекая тихий зимний вечер от шума, угара и того, чему только предстояло свершиться.

В комнате висел густой, едкий табачный дым, сквозь который свет ламп казался грязно-жёлтым. С патефона, шипя и поскрипывая, лилась разухабистая танцевальная музыка, заглушаемая грохотом голосов. Воздух был тяжёл и сладок от запаха водки, селёдки, колбасы и пота.

Я остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Офицеры стояли кучками, оживлённо переговариваясь и взрываясь грубым, отрывистым смехом. Кто-то, уже изрядно набравшийся, сидел за столом, раскачиваясь на стуле. Кто-то развалился на диване, выпуская дым кольцами в потолок. Всё это мелькало, как в дурном сне, пока мой взгляд, отчаянно выискивающий одно-единственное лицо, скользил по чужим спинам и улыбкам.

Я наконец увидел её. За столом, в самом центре. Ирина сидела прямо рядом с Маузером. Перед ней стояла полная, нетронутая рюмка водки. На ней было какое-то чужое, шёлковое платье — безвкусное и кричащее. Оно висело на ней мешком, но в этом убогом наряде она казалась ещё более хрупкой и потерянной.

Ирина увидела меня. И её глаза, огромные и светлые, на мгновение замерли, а потом приковались ко мне. Не с мольбой, не со страхом — с тихой, исчерпывающей надеждой. Разумеется, она ждала. Ждала, что я приду.

И тут же, рядом с ней, двинулся Маузер. Он заметил меня, и по его широкому, раскрасневшемуся лицу медленно, словно масляное пятно, расплылась гримаса торжества. Восторг, чистый и неприкрытый, зажёг в его маленьких глазках алчный огонёк. Он вытянул шею, поймал мой взгляд и крикнул на весь зал:

— Герр оберст-лейтенант! Как я рад видеть вас на моём скромном празднике! — голос Маузера прозвучал нарочито громко, перекрывая музыку и разговоры. Он поднялся, раздвигая воздух, словно капитан на палубе. — Неужели вам удалось отделаться от назойливых отчётов и снизойти до