Имя Твоё - Ася Богданович

— Не только из-за этого, — выдохнула она едва слышно, не поднимая глаз.

— Ты что-то чувствуешь ко мне?

— Да! — всхлипнула она ещё сильнее. Слёзы уже текли по её щекам не переставая, оставляя влажные следы на бледной коже.

— Скажи, что любишь меня. — Голос мой звучал уверенно, я жаждал услышать эти слова.

— Я люблю тебя, — произнесла она, уже не в силах сдержать рыданий; каждое слово тонуло в слезах.

Я так и не понял, была ли то правда или ложь. Но сами слова — желанные, выстраданные за месяцы мучений — ударили в грудь, точно выстрел в упор. Я не выдержал.

Я схватил Ирину за руку, поставил перед собой и прижал к подоконнику, зажав между своим телом и холодным стеклом. Пальцы сами вцепились в её влажные спутанные волосы, скользнули по мокрой от слёз щеке — и замерли. А потом я притянул её к себе и начал целовать — жадно, сбивчиво. Я так долго ждал этого мгновения, что у меня перехватывало дыхание.

Одной рукой я развязал пояс её халата, и тот соскользнул с плеч, оставив её обнажённой в тусклом свете. Худой. Хрупкой. С рёбрами, проступающими под бледной кожей. Она была такой невыносимо, болезненно красивой, что в голове стучала одна мысль: неужели эта женщина теперь моя? Неужели мне можно прикоснуться к ней?

Мои губы скользили по её шее к ключицам, и мир вокруг поплыл, потерял очертания, растворился в тёплом полумраке. За стёклами окон больше ничего не существовало — только она. Слишком долгим было это ожидание — таким отчаянным, таким невыносимым, — и наконец реальность рухнула, уступив место слепящему, всепоглощающему чувству. Оно было похоже одновременно на спасение и на падение в бездну.

Перед глазами мелькали лишь лицо Ирины, её волосы, в которые я запускал пальцы, собирая их в кулак и мягко притягивая губы к своим губам — снова и снова.

Она оказалась на моей кровати, я стремительно стянул с себя остатки одежды и взял её. Первое движение причинило ей боль — я почувствовал, как тело подо мной выгнулось тонкой, напряжённой дугой, но Ирина не вскрикнула. Я был благодарен ей за это молчание. Я и так чувствовал себя варваром, который давно забыл, как любить женщину по-настоящему.

Но постепенно, под моими ладонями и губами, её тело начало расслабляться. Напряжение ушло, сменившись ответной дрожью. Она обняла меня за спину, а потом одна её рука поднялась и запуталась в моих волосах. Этот доверчивый, почти ласковый жест стал последней каплей. Глубокое, сокрушительное тепло разлилось по всему телу, смывая годы одиночества. На миг я забыл, кто мы и где мы. Существовало только это — хрупкое, чудом обретённое тепло.

В тишине, что наступила после, разлилась такая густая, звенящая пустота, что в ушах стоял шум. Только наше дыхание — её, частое и поверхностное, и моё, тяжёлое и глухое, — медленно выравнивалось, сливаясь в один ритм.

Я перевернулся на спину и замер, уставившись в потолок. Чувствовалось, как пот остывал на коже, а по жилам всё ещё бежали отзвуки той сокрушительной волны. Ирина прижалась ко мне, её влажные волосы холодной прядью коснулись моей шеи. Слова закончились — все казались теперь фальшивыми, ненужными, пустыми. Осторожно, будто боясь спугнуть, я взял её руку, поцеловал и положил себе на грудь.

Глава 7. Снедает меня

Я проснулся рано. Долго лежал без движения, глядя на этот маленький тёплый комочек, что свернулся под одеялом на моей кровати — доверчиво, беззащитно.

Откровенно говоря, мне было паршиво от того, что случилось вчера. Во-первых, я лишил её возможности на дальнейшую нормальную жизнь. Если Ирина вернётся на родину и о связи с немецким офицером станет известно — ей не смыть этого «позора» никогда. Во-вторых, я сильно сомневался в её любовном признании. Следовало смотреть правде в глаза: вчера ей было очень страшно, а за эти недели моих бессмысленных душевных метаний она почти умерла от голода. Я был для неё последней ниткой, за которую можно удержаться.

И всё же память, словно тёплое, настойчивое эхо, упрямо шептала мне об обратном. Она возвращала её вчерашние прикосновения: пальцы, скользнувшие по моему шраму. Её шёпот в темноте. Её слёзы — солёные и горячие. Всё это казалось настоящим — до дрожи, до боли. Оттолкнуть её вчера я не смог бы. Просто не хватило бы сил и воли. Я оправдывал себя тем, что не принуждал её… Не принуждал.

Наконец я решил подняться и привести себя в порядок, но делал это почти затаив дыхание: чтобы ни пружины не скрипнули, ни половица не проронила ни звука.

В ванной меня ждал только ледяной душ — горячей воды, не оказалось, и это было даже к лучшему. Холод ударил по телу, перехватил дыхание, но вместе с тем прогнал навязчивые мысли. Я побрился, зачесал мокрые волосы назад, провёл ладонью по гладкой щеке и вернулся в комнату, где принялся неспешно одеваться: брюки, свежая рубашка, сапоги. И как раз в тот миг, когда пальцы застёгивали пуговицы на рубашке, в дверь постучали — так тихо и осторожно, что я почти не расслышал этого звука.

На пороге, переминаясь с ноги на ногу, замер Дениц; в руках он держал аккуратный свёрток — её лагерную робу. Он глубоко вдохнул, явно собираясь что-то сказать, но я резко поднёс палец к губам, и он проглотил слова. Дениц попытался заглянуть мне за плечо — в полумрак комнаты, где на кровати всё ещё спала Ирина, — однако я без лишних церемоний вытолкал его в коридор. Он только беззвучно рассмеялся, одними плечами, и ушёл.

Вернувшись в комнату, я встал спиной к кровати и принялся надевать китель; пуговицы поддавались медленно и туго, одна за другой, с каким-то тоскливым, размеренным усилием. И только когда я поднял глаза в поисках подворотничка, в зеркале — краем глаза — я заметил, что Ирина уже не спит и смотрит на меня.

Она приподнялась на кровати, и её взгляд — растерянный, ещё сонный, но уже цепкий, быстро скользнул по комнате, будто она пыталась понять, где находится и как здесь оказалась, а потом вновь остановился на моей спине. Только тогда глаза опустились, и в этой простой, сломанной позе читалось сразу столько всего: смущение после ночной близости и внезапное, леденящее осознание того, что с первыми лучами солнца