Имя Твоё - Ася Богданович

— Я принёс поесть.

— Нас кормили, — сказала она, не оборачиваясь. — Тут кормят лучше, чем в бараке.

— Знаю, — кивнул я. — Работа ответственнее.

Я положил свёрток в ящик тумбочки с глухим стуком.

И замер на несколько секунд в тягостной тишине, ожидая, что она обернётся. Но Ирина оставалась неподвижной. Я понял, что моё присутствие становится бессмысленным, и направился к двери.

— Уже уходишь? — спросила девушка, в её голосе прозвучала неожиданная нотка.

Я остановился у порога. Ручка двери уже лежала под ладонью, готовая поддаться.

— Да. Ты что-то хотела?

— Ничего, — ответила Ирина тихо и отошла к окну.

Она взялась за подоконник двумя руками — так крепко, будто боялась, что земля уйдёт из-под ног.

Моя рука всё ещё лежала на ручке, но я не нажимал. В комнате повисла тишина.

— Могу ещё немного задержаться, — произнёс я, нарушая собственное только что принятое решение. — Если хочешь, конечно.

— Задержись, — вдруг сказала Ирина.

Она обернулась и посмотрела мне прямо в глаза — не отводя взгляда, не пряча его за привычным смущением. В этом взгляде было что-то решительное, почти отчаянное, словно она сама удивилась своим словам, но назад их брать не собиралась.

Я не помнил, как пересёк комнату, шаги мои были быстрыми — слишком быстрыми для того, кто только что собирался уйти. Не дав ей опомниться, я притянул её тело к себе, крепко обнял, чувствуя, как её пальцы невольно вцепились в мой китель, и поцеловал в губы.

— Не могу без тебя… не могу, — шептал я ей на ухо. — Я понимаю, что ты чувствовала утром. Я привык, что человеческая жизнь ничего не стоит. Тебе, наверное, невыносимо быть рядом с таким человеком. Но уже ничего не изменить. Я убивал столько, что ты и представить себе не можешь…

Голос прервался от внезапно нахлынувшей тошноты перед самим собой. Я замолчал, сглотнул горький ком, стоявший поперёк горла.

— Если захочешь, — добавил я тише, — мы можем забыть о том, что было вчера. Можем сделать вид, что ничего не случилось.

Ирина не ответила. Только сделала глубокий, сдавленный вдох — в этом звуке мне послышалось что-то надломленное, как у человека, который долго сдерживался и наконец позволил себе дышать. Воздух прошел сквозь выступившие слёзы, словно сквозь воду, — с тихим, едва уловимым хрипом.

Я осторожно, почти благоговейно, дотронулся пальцами до её губ — влажных, солёных, чуть приоткрытых.

— Не спеши, — прошептал я. — Не говори ничего сейчас.

Ирина посмотрела мне прямо в глаза — глубоко, выжидающе — и ладонью, дрожащей и нежной, вытерла слёзы со своих щёк.

Вдруг ручка двери дёрнулась резко и настойчиво, нарушив наше хрупкое единение.

Я повернул голову в сторону двери. Но не бросился открывать.

— Вечером собрание у Гаудера, — начал я быстро, сбивчиво, чувствуя, как утекает время. — Закончится, наверное, уже глубокой ночью.

Она молча кивнула, опустив голову так, что я видел лишь пробор в её волосах.

— Это ключи от моей комнаты. — Я протянул ей холодный металлический брелок.

Ирина взяла его и посмотрела на меня с тоской, медленно качая головой.

— Я, конечно, пойму, если не придёшь…

Ручка двери продолжала судорожно дёргаться. Ждать больше было нельзя.

Я инстинктивно вытер тыльной стороной ладони губы, всё ещё влажные от её поцелуя, шагнул к двери и повернул ключ.

На пороге стоял Коэн. Его умные глаза за толстыми стёклами очков выражали чистое недоумение — почему дверь лаборатории заперта, если внутри кто-то есть?

— Господин директор, — раскланялся он, слегка склонив голову. Его поклон был уважительным, но не скрывающим удивления. Затем его взгляд скользнул за мою спину — на Ирину. Она уже стояла у стола, склонившись над колбами, её спина была напряжённо прямой, будто она вобрала в себя всё своё смятение и теперь удерживала его только силой воли.

Я не ответил на его приветствие. Просто молча вышел в коридор и закрыл дверь за собой.

***

Собрание у Гаудера стянуло почти весь лагерный состав, кроме часовых на вышках и дежурных у ворот. Комендатура, обычно просторная, теперь ломилась от людей. Не было свободно ни одного стула, ни дивана — офицеры сидели на подоконниках, тумбочках, некоторые стояли, прислонившись к стенам. Всё было занято под чистую, и воздух стоял густой, спёртый от дыхания множества людей.

Гаудер, сидя за своим массивным столом, разрешил курить — дескать, разговор предстоит долгий. И скоро помещение заволокло сизым, едким маревом. Дым от крепких армейских сигарет смешивался с запахом дешёвых самокруток и редкого, припрятанного на особый случай табака, создавая удушливую, тяжёлую атмосферу.

Маузер сидел в дальнем углу, полускрытый тенью и табачной пеленой. Я не смотрел в его сторону, но несколько раз явственно чувствовал на себе его тяжёлый, пристальный взгляд. Он будто прожигал дым, пытаясь поймать мои глаза.

Суть совещания сводилась к холодному, методичному планированию конца. Мы больше не обсуждали победу. Мы обсуждали процедуры на случай, если русские или союзники подойдут к проволочному заграждению вплотную.

Повестка выделяла три пункта.

Первый — завод. Гаудер требовал детального плана по выводу из строя всего производства. Не просто остановить конвейеры, а уничтожить. Взорвать ключевые цеха, сжечь схемы, чертежи, лабораторные журналы. Всё, что могло представлять хоть какую-то ценность для наступающих, должно было обратиться в пыль и пепел. Нужен был чёткий график, список ответственных, расчёт взрывчатки.

Второй — личный состав. Вопрос даже не ставился на голосование. Капитуляция не рассматривалась. Лагерь будет обороняться. До последнего патрона, до последнего человека. В густом табачном дыму это прозвучало не как приказ, а как приговор, который все мы уже давно себе вынесли. Никто не спросил «зачем». Мы просто кивали, глядя в потолок или в пол.

И третий вопрос. Тот, что висел в воздухе тяжёлым, невысказанным словом все последние недели. Что делать с ними? С теми, кто за колючей проволокой. Запасы продовольствия были на нуле. Поставки прекратились.

«На кой чёрт кормить этих свиней?» — раздался чей-то хриплый голос из угла. «Они всё равно сдохнут через неделю. Зачем тянуть?»

Решение созрело само собой, как гнойник. Сократить паёк до одного приёма пищи в день. А затем, по мере приближения фронта, начать «постепенное сокращение контингента». За неделю до предполагаемого подхода русских — массовая акция. «Нет человека — нет проблемы». Гаудер говорил