Имя Твоё - Ася Богданович

— Поехали.

Машина заурчала тяжело, с надрывом — на выхоложенном воздухе мотор заводился неохотно, будто боялся покидать это место. У шлагбаума, на выезде из Гинке, выросла фигура часового; его дыхание вырывалось изо рта густым облаком пара, окутывая лицо белесой пеленой.

— Оберст-лейтенант! — рука взметнулась вверх отточенным, до скрежета автоматическим жестом. — Ваши документы!

Я сунул бумаги в опущенное стекло. Морозный воздух тотчас ворвался в салон, злым языком лизнув шею, и Ирина инстинктивно съёжилась, втянув голову в плечи.

— Кто с вами? — голос часового звучал безразлично, устало, будто он задавал этот вопрос в сотый раз за день.

Я подал пропуск — с грифом, с печатями, с той тяжёлой весомостью, которая не терпит лишних слов. Часовой скользнул глазами по строчкам; взгляд его на мгновение задержался на слове «переводчик», а ниже: «заключённая 45611». Он молча кивнул второму охраннику, что стоял у будки, безучастный, как изваяние. Тот, не удостоив нас даже взглядом, с каменным лицом обошёл «Опель» по кругу, заглянул в багажник. Где-то сзади сухо, металлически щёлкнул затвор.

— Проверено!

— Будьте осторожны, — бросил часовой, возвращая документы. — Налёты участились.

— Спасибо, — я лишь слегка коснулся пальцами козырька фуражки, и стекло поползло вверх, отсекая наружный мир.

Мы тронулись. Было около двух часов дня, но свет уже казался жидким, бледным, выдохшимся — зимнее солнце висело низко над горизонтом, не грея, а лишь подсвечивая землю холодным, желтоватым сиянием.

Я кожей ощущал каждое движение Ирины — её напряжение передавалось мне, будто мы были связаны. Когда мы проезжали главные ворота, её дыхание вдруг перехватило, стало частым, поверхностным, прерывистым, как у раненой птицы.

Я не сказал ни слова, ведь знал, что пропуск в порядке, все формальности соблюдены до последней запятой, каждая бумажка подписана и скреплена печатью. Но эта привычная, вышколенная годами офицерская уверенность сейчас вдруг показалась мне хрупкой и ненадёжной. Потому что цена ошибки вдруг стала иной.

Уродливый, приземистый, ощетинившийся пейзаж лагеря — бесконечные серые бараки, похожие на перевёрнутые гробы, спирали колючей проволоки, хищно поблёскивающей на низком зимнем свету, утоптанная тысячами ног мёрзлая земля, мёртвые колеи от машин, — всё это медленно, нехотя поползло назад, съёжилось, растворилось в дымчатом мареве, словно никогда и не существовало.

На смену пришли поля. Белые, бескрайние, покрытые неровным, измятым ветрами снежным покровом — как саван, наброшенный на безмолвную землю.

А потом, на горизонте, встал лес. Тёмная, почти чёрная стена елей и сосен — каждая нагружена снегом, который лежал на могучих, широко распластанных лапах ветвей тяжёлыми, нетронутыми, девственно-чистыми пластами, искрясь в косых прощальных лучах садящегося солнца миллионами холодных, колючих бриллиантов.

Вокруг стояла тишина, глубокая, первозданная, пустынная. Красиво было так, что на мгновение перехватывало дыхание, сжимало горло, и хотелось зажмуриться — будто глядишь на что-то слишком большое, слишком чистое, не предназначенное для твоих глаз.

Я украдкой взглянул на свою спутницу. Ирина прильнула к стеклу, казалось, она не просто смотрела, а пыталась впитать, вобрать в себя каждой клеткой, каждым нервом эту открывшуюся перед ней картину: шершавый, покрытый седым лишайником ствол старой сосны, сам этот простор — бескрайний, уходящий в белую дымку горизонта, без краёв, без границ, без колючей проволоки.

Четыре месяца. Сто двадцать дней эта женщина не видела ничего, кроме ржавой колючки, грязи и серых, давящих стен. В её застывшей, почти окаменевшей позе, в этом жадном, почти болезненном, ненасытном внимании читалось нечто большее, чем простое любопытство. Это был голод. Не тот, что грызёт живот и сводит скулы, — другой, пострашнее. Голод по миру. По живому, настоящему, свободному миру, которого её лишили и который она сейчас впитывала в себя без остатка.

— Красиво, — прошептала она. — Можно остановиться на минутку?

Я нажал на тормоз. Резина жалобно взвыла — протяжно, по-звериному, — и мы съехали на обочину, взметнув за собой облако ледяной пыли, которая осела на стёклах мелкими, колючими звёздами.

Ирина вышла и остановилась, глядя на лес — на тёмные, смоляные стволы, на тяжёлые, нетронутые шапки снега, давившие на ветви. Потом медленно, словно в забытьи, наклонилась, зачерпнула пригоршню чистого снега и сжала его в кулаке.

Я обошёл машину и сел боком на её сиденье, поставив ноги на промёрзшую землю. Достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Глубоко затянулся и выпустил дым в морозный воздух.

Ирина резко развернулась, швырнула в меня комком снега — уже почти растаявшим в её ладони — и рассмеялась.

Я прикрылся ладонью, уже хотел ответить тем же, но вдруг засмотрелся на неё. А она, будто прочитав мои мысли, поняла: я смотрел и думал о том, какая она настоящая, живая, ещё совсем ребёнок. Девушка склонила голову к плечу и произнесла:

— Герхард… всё, что нас связывает, возможно только здесь. В лагере. В этих стенах. В этом мире. Вынеси это за порог, впусти в другую жизнь — и оно рассыплется в прах. Не приживётся. Как растение, которое силой вырвали из земли, где оно пустило корни.

— Я так не думаю, Ирина. Ты могла бы уехать в Германию и ждать меня там. А когда я вернусь…

— Ты не вернёшься, — не дала она мне договорить.

— Возможно. — Я затянулся.

— Я останусь здесь. Так уж сложилось, — сказала она как-то по-женски.

От её слов во мне разлилось тепло. Это было самое эгоистичное, что могло со мной случиться. И всё же я правда хотел, чтобы она осталась. Тут же поймал себя на другой мысли: отправить её всё равно придётся — но чуть позже. Совсем чуть-чуть…

— Ты не замёрзла? — спросил я тихо, почти шёпотом.

— Нет.

— Сейчас покурю — и поедем. — Я пошевелил левой рукой, и знакомое ноющее ощущение тотчас отозвалось глухой болью. — Рука болит, — признался я нехотя. — Не могу левой вести.

Это было слабостью. Признанием своей уязвимости перед ней. Но почему-то именно сейчас мне не хотелось этого скрывать.

— Хорошо, — тихо сказала Ирина.

И тут же достала из-за спины ещё один снежок — и бросила прямо мне в голову, продолжая смеяться.

В управление мы приехали, когда уже начали сгущаться первые сумерки. Я с сожалением посмотрел на запад, где зубчатый край гор уже растворился в пелене — я хотел показать ей этот вид.

Управление города было массивным бывшим домом культуры, чей фронтон теперь украшала чёрная свастика на белом поле. Её вывесили по-немецки