Имя Твоё - Ася Богданович

— Лучше, чем в лагере, — сказала она тихо. В этом коротком сравнении было столько горькой правды, что я не нашёлся, что ответить.

Поляк старался изо всех сил: то поправлял скатерть, хотя она и так лежала ровно, то приносил лишнюю тарелку, то вдруг спохватывался и бесшумно подкладывал приборы. Его взгляд то и дело скользил по Ирине — осторожно, украдкой, но с таким почтительным изумлением, которое невозможно было не заметить. Наверное, таких красивых и утончённых женщин он в своей жизни никогда не видел. И от этого его суета, вся эта наигранная деловитость казались ещё забавнее.

В таверну зашли несколько офицеров — не наши, из городского гарнизона, судя по нашивкам. Увидев меня, они взмахнули руками в приветствии; я коротко ответил полуподнятием ладони — ровно настолько, чтобы соблюсти правила, но не приглашать к сближению.

Один из них, молодой унтер-фельдфебель с аккуратной выправкой, отделился от компании и подошёл ближе. Он галантно поклонился Ирине — видимо, принял её за немку, раз она сидела со старшим офицером. Ирина лишь слегка кивнула, опустив глаза.

Мы допили пиво. Оставаться дольше становилось рискованно. Этот офицер мог попытаться завязать беседу, подсесть за стол, предложить выпить «за знакомство». А её славянский акцент — едва уловимый, почти стёртый, но всё же заметный для подготовленного, искушённого уха — мог вызвать ненужные вопросы. Вопросы, на которые у меня не было готовых ответов.

Мы вышли на мороз. Ночной воздух оказался острым и чистым, совсем не похожим на спёртую, прокуренную духоту таверны. Он обжигал лёгкие, прояснял голову, возвращал реальности её резкие очертания.

Я молча взял Ирину за руку. Мне показалось, что я могу сделать это сейчас. Ведь у нас почти свидание, странное, невозможное, выкроенное у войны и тьмы, но всё-таки свидание. Мы повернули к реке — широкой, закованной в ледяной панцирь, разрезавшей город на две несимметричные, неравные половины. Река молчала подо льдом, и только в одном месте чернела полынья — живая, дышащая, опасная.

— У тебя в России кто-то остался? — спросил я после долгой паузы, не глядя на неё.

— Только бабушка, — ответила Ирина тихо.

— А родителей у тебя нет?

Она помолчала секунду, собирая что-то внутри себя.

— Мама умерла, когда мне было четыре. Туберкулёз, — она пожала плечами — тем странным, почти виноватым жестом, которым люди оправдываются за то, в чём не было их вины. — Я её почти не помню. Только с чужих слов знаю, что очень на неё похожа. Она и бабушка были… — Ирина запнулась, подбирая слово, которого не существовало в немецком языке. — Как это сказать… У нас говорили — «из бывших». Дома об этом не распространялись, было не принято.

— А отец? — спросил я. Не настаивая, скорее позволяя ей продолжить, если сама захочет.

— Отец был блестящим инженером, но не очень хорошим отцом, — Ирина усмехнулась — коротко, без горечи, скорее устало. — Нет, ты не подумай. Я его не виню. Когда мама умерла, он отправил меня к бабушке — просто не знал, что делать с маленькой девочкой. А брат вот остался с ним. Он был старше меня на семь лет…

Она сделала паузу — долгую, со вздохом. Потом продолжила, в голосе её появилась странная отстранённость, будто она пересказывала чужую жизнь.

— Знаешь, я не плакала, когда отец погиб. Я ведь его почти не знала. Они летели на самолёте, попали в буран над Уралом. Самолёт разбился. Их нашли только через две недели из-за метели. Все погибли. Вот так…

Я не прерывал её рассказ, понимая: ей нужно выговориться — не для меня, для себя. Чтобы эти имена, эти даты, эти потери перестали быть просто тяжёлым грузом внутри и обрели хотя бы мимолётный, но голос.

— Мы с братом остались с бабушкой. Она такая у нас… — Ирина сделала многозначительное выражение лица, и на секунду в нём мелькнуло что-то живое, почти тёплое. — Её мужа убили в гражданскую. У неё был такой взгляд, знаешь… острый. Бабушка всегда говорила: «Ум — единственное, что у тебя никто не отнимет». Заставляла много учиться…

— А как звали брата? — спросил я тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть этот хрупкий поток воспоминаний.

— Павел… — Губы её дрогнули, и улыбка, уже родившаяся было, тут же погасла, не успев согреть лица. — Он был совсем другим, не то, что я. Лёгким, весёлым. Постоянно что-то придумывал: то лётчиком хотел быть, то геологом. А в итоге поступил на физико-математический.

Ирина замолчала. В тишине было слышно, как ветер поднялся сильнее и потянул вдоль дороги — тоскливо, по-зимнему, будто сам оплакивал кого-то.

— Он ушёл в первые дни войны, — голос её стал совсем беззвучным, шёпотом, обращённым не ко мне — в прошлое, в ту самую дверь, за которой остался Павел. — Сам пошёл, без повестки. Помню, как он, уже в гимнастёрке, стоял на пороге.

Ирина закрыла глаза — крепко, до белых пятен под веками, будто перед ней снова стоял тот самый июньский день сорок первого.

— Похоронка пришла в канун Нового, сорок второго года, — выдохнула она. — Бабушка прочитала её молча, потом аккуратно, медленно, сложила вчетверо и убрала в старую шкатулку для семейных бумаг.

Я почувствовал, как её пальцы задрожали в моей руке — мелкой, нервной дрожью. Её плечи инстинктивно сжались, округлились, будто пытаясь укрыться от ледяного ветра, который дул не снаружи — изнутри.

— Ладно, не принимай близко к сердцу, Герхард, — прошептала она, в её голосе вдруг появилась странная, уставшая нежность, та, что остаётся у людей, которые потеряли всё и научились жить с этой потерей. — Таких историй… тысячи.

Я стиснул её руку в последний раз — крепко, по-человечески просто, без всякого подтекста. Потом отпустил. Контакт прервался, и между нами снова встал морозный воздух, колючий и равнодушный, как сама эта война.

— Пора возвращаться, — сказал я, отряхивая налипший на шинель снег и разворачиваясь к машине.

— Подожди ещё пару минут, — тихо попросила Ирина.

Я замер. Она развернулась ко мне — резко, будто боялась, что передумает. Лицо оказалось совсем близко: глаза, в которых ещё не погасло то далёкое, чужое, довоенное; губы, тронутые морозом; прядь волос, выбившаяся из-под платка.

Я обнял её — сначала осторожно, потом крепче, чувствуя, как она вся напряжена и