Имя Твоё - Ася Богданович

Целые кварталы лежали в руинах, словно гигантские могильные курганы. На уцелевших стенах — следы пуль и осколков, чёрные подпалины пожаров. Изредка мелькали фигуры — либо немецкие патрули, бряцающие оружием, либо местные жители, сгорбленные и быстрые, шныряющие между развалинами как тени. Они не смотрели на нашу машину. Их взгляды были устремлены в землю, в небо, куда угодно, лишь бы не встречаться с глазами немцев. Этот город не просто был оккупирован. Он был убит.

Нас провели в уцелевшее здание бывшего польского министерства, теперь занятое военной администрацией вермахта. Внутри пахло затхлостью и дезинфекцией. По мраморным лестницам сновали адъютанты, их шаги отдавались эхом в полупустых залах. Лифты не работали. Приёмная, которую занял Мильх, находилась на третьем этаже.

Ожидание в приёмной длилось недолго, но каждая минута тянулась, как час. Я сидел на жёстком деревянном стуле, глядя на портрет фюрера на стене.

Дверь открылась.

— Оберст-лейтенант, вас просят.

Кабинет был просторным, но аскетичным. За массивным столом сидел Эрхард Мильх. Он стал более сухим и суровым с момента нашей встречи в лагере. Рядом стоял незнакомый мне оберст из гестапо, с бесстрастным, как маска, лицом.

Я отчеканил приветствия, вскидывая руку.

Мильх ответил небрежным жестом, приглашая сесть. Его первый вопрос обрушился, как удар тесаком:

— Судя по вашим отчётам, — он взмахнул кипой документов, которые я сам и отправлял регулярно, — производство 250-килограммовых осколочно-фугасных бомб упало на восемнадцать процентов за последний месяц. Объяснитесь.

Так начался допрос. Не крик, не угрозы, а холодный, методичный разбор. Вопросы сыпались точные и неудобные: о качестве стали, о дефиците капсюлей-детонаторов, о задержках на линии сборки, о «недостаточной мотивации» рабочей силы. Мильх знал всё. Знал о замене тротила на менее стабильные смеси, знал о том, что каждый третий взрыватель проходил проверку с натяжкой.

— Я делаю, что могу, генерал. — Голос мой звучал сдавленно, но в нём прорывалось долго копившееся раздражение. — Знаете ли вы, что снабжение химикатами упало на шестьдесят процентов? Что мы неделями ждём вагонетки с тротилом, который не приходит? Скоро мы не сможем производить даже гвозди для ящиков!

— Так наладьте снабжение! — Мильх рявкнул, ударив плашмя ладонью по стопке отчётов. Бумаги взметнулись, рассыпаясь по деревянной столешнице. — Я не собираюсь выслушивать ваши россказни о логистике! На фронте гибнут солдаты из-за нехватки боеприпасов, а вы мне тут жалуетесь на вагонетки!

Жаркая волна гнева ударила в виски. Годы дисциплины дали трещину.

— Я работаю на этом заводе не так давно, но претензий к моей работе никогда не было! — я сделал шаг вперёд, забыв о дистанции. — А сейчас вы хотите повесить на меня то, что командование уже второй месяц не может обеспечить банальный подвоз? Я отчитываюсь за каждый грамм взрывчатки! Рабочая сила никуда не годится — заключённые дохнут, как мухи, по три-четыре человека в день! Они падают у станков от истощения, а новых привозят уже полумёртвыми! Как, интересно, я должен повышать эффективность?

В кабинете повисла тяжёлая, звенящая тишина. Мильх медленно поднял на меня глаза. В них не было ни гнева, ни удивления. Только холодное, безразличное презрение к тому, кто осмелился говорить о «ресурсах» как о чём-то большем, чем расходный материал.

— Эффективность — это ваша задача, герр оберст-лейтенант, — его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Мы воюем не с гуманностью, а с большевизмом. Если ваша рабочая сила умирает — интенсифицируйте отбор и замену. Нет тротила — используйте то, что есть. Но план должен быть выполнен. Вы поняли?

Взгляд гестаповца, молчавшего всё это время, скользнул по мне, словно скальпель, ищущий место для разреза. Он оценивал не мои аргументы, а мою лояльность. Самообладание. Я почувствовал, как под мундиром, на спине, растекалась ледяная полоса пота.

Я заставил себя выпрямиться. Сглотнул ком в горле.

— Так точно, генерал.

Мильх что-то коротко, одним движением, пометил в кожаном блокноте. Разговор, длившийся сорок минут, подошёл к концу так же резко, как и начался. Никаких выводов, кроме одного, у меня не осталось: система уже давно дала сбой, и теперь будут искать виноватых там, где их проще всего найти. Не в верхах рейха — нет, а в военных частях, на заводах и в администрациях оккупированных городов.

— У вас есть две недели, чтобы исправить ситуацию с выпуском, — заключил Мильх, уже глядя в бумаги перед собой, как будто я превратился в часть интерьера. — Ожидаю подробный план мероприятий к пятнице. Вы свободны.

Я щёлкнул каблуками, резко развернулся и вышел, оставив за спиной тишину кабинета, в которой, казалось, всё ещё висело эхо моего рискованного всплеска. В приёмной я на мгновение остановился, пытаясь перевести дыхание.

За мной вышел гестаповец. Его шаги по каменному полу были бесшумными, но я почувствовал его присутствие — холодное и неотступное, как тень. Я обернулся. Его лицо оставалось бесстрастной маской, но в плоских, как у змеи, глазах читалась расчётливая внимательность.

— Я бы рекомендовал вам подготовить план до отъезда, герр оберст-лейтенант, — произнёс он тихо, так что слова были слышны только мне. — Мы могли бы успеть его обсудить. Генерал-фельдмаршал пока задержится в Варшаве. — Он сделал лёгкую, нарочитую паузу. — Думаю, что в нынешней ситуации… официальные документы и доклады могут идти очень долго. Непростительно долго. Вы же не особенно торопитесь обратно?

— Откровенно говоря, герр оберст, — ответил я, выдерживая ровный, деловой тон, — я действительно тороплюсь. Объект остался на руководителе производства, а полноценного заместителя у меня нет. Любая задержка — это риск срыва графика. — Я позволил себе показать лёгкую озабоченность, прежде чем перейти к уступке. — Но… учитывая критичность ситуации и ваше предложение оперативно согласовать вопросы, я, пожалуй, смогу подготовить план до вечера четверга. Поэтому готов задержаться.

Я смотрел ему прямо в глаза, демонстрируя свою уверенность.

— Однако, — продолжил я, переводя разговор в практическое русло, — со мной двое унтер-офицеров из «Гинке». Им также потребуется размещение. Не могли бы вы прояснить, где мы можем остановиться? И, возможно, предоставить помещение для работы? Это позволит мне приступить немедленно.

Гестаповец едва заметно кивнул, будто ставя галочку в невидимом протоколе.

— Разумеется. Вам будет предоставлена комната в офицерском общежитии на Гроховской. Ваши люди разместятся там же. Кабинет для работы найдём. Я дам распоряжение. — Его голос не изменил интонации.

Я остался стоять один.

Два дня… Два дня, чтобы с нуля составить план, который должен был