Имя Твоё - Ася Богданович

На третий день я вошёл в лабораторию — нужно было заполнить журналы. Ирина была одна.

Я прошёл мимо, не глядя вокруг, сел за свой стол. Цифры и графы расплывались перед глазами серой рябью.

— Принеси кофе, — бросил я ровным, безличным тоном.

Она стянула с пальцев толстые резиновые перчатки — со скрипом, медленно, с преувеличенной тщательностью, будто каждое движение было частью безмолвного протеста. Взяла пустой кофейник, развернулась и вышла беззвучно, притворив дверь так тихо, что щелчок замка прозвучал на этом фоне оглушительно. Шаги затихли в коридоре.

Я остался один. Тишина сомкнулась вокруг. Пустая чашка смотрела на меня своим слепым золотым ободком с укором.

Ирина вернулась ровно через пять минут. Поставила передо мной тяжёлый, дымящийся кофейник и тотчас повернулась к раковине — словно свою задачу выполнила и больше ей делать нечего.

— Мне самому наливать? — спросил я довольно громко, с претензией в голосе, так, чтобы каждый слог отчеканился в тишине.

Она оглядела меня, взяла кофейник и наклонилась. Струя тёмной густой жидкости беззвучно наполнила чашку ровно до золотой каёмки. Пар поднялся между нами плотной дрожащей завесой; сквозь эту тёплую дымку её лицо казалось размытым, неосязаемым — будто образ, готовый растаять от одного резкого движения.

— Ещё что-нибудь угодно господину директору? — спросила Ирина, как мне почудилось, с лёгкой язвительностью.

— Мне угодно, чтобы ты ко мне вернулась.

— Я от тебя не уходила, — отрезала она и шмыгнула носом.

— А я не забирал у тебя ключ от своей комнаты, — продолжал я всё так же ровно.

— Ты швырялся пробирками два дня назад. Как я могу прийти? Я боюсь тебя теперь, — сказала девушка, глядя мне прямо в глаза.

— Ты говоришь так, будто я когда-то поднял на тебя руку.

— Ты не поднимал, — сказала она, сжав губы.

— Так в чём же дело? — Я посмотрел на неё и приподнял бровь.

— Я не знала, что мне нельзя ни с кем разговаривать, — произнесла Ирина, чуть повышая голос.

— Разговаривать можно, — я тоже повысил тон. — Но это был не просто разговор, ты прекрасно это знаешь…

— Я с ним разговаривала именно так, — перебила она. — Потому что ничего к нему не чувствую. — Девушка шумно вдохнула, пытаясь совладать с собой. — Этот парень совсем юн и глуп. Принёс эту розу... Он, конечно, ничего не мог знать о нас.

— А ко мне ты что-то чувствуешь? — спросил я, вглядываясь в неё.

— Ты знаешь, — выдохнула Ирина.

— Я слышал это лишь однажды. Хочу, чтобы ты повторила…

— Чувствую… боль. Постоянную, глухую боль. Оттого, что люблю того, кого любить нельзя. — выпалила Ирина.

Я посмотрел на свои сапоги и грустно усмехнулся.

— Если он к тебе прикоснулся…

— Ко мне, — произнесла она, выделяя каждое слово, — никто и никогда, кроме тебя, не прикасался.

Наши взгляды встретились. Я почувствовал всем телом: она скучала по мне.

— Приходи сегодня. Мне плохо без тебя.

— И не подумаю, — отрезала Ирина, качая головой. Это уже походило на игру.

— Если придёшь — так и быть, не пристрелю твоего еврея.

— Ты и не собирался этого делать.

— Ещё как собирался.

Через секунду я схватил её за руку и потянул к себе, глядя в глаза. Ирина почему-то посмотрела теперь с горечью. И сменила тон на покорный, доверчивый:

— Можно мне спуститься в цех? Коэн просил принести журналы перед сменой.

Я отпустил руку и отвернулся, сделав вид, что снова поглощён бумагами на столе.

— Отнеси, — тихо разрешил я.

***

Вечер выдался морозным, когда я сам отправился за ней в барак. Сизые сумерки уже сползали по стёклам, и в воздухе пахло углём. Староста окликнула её — и Ирина вышла на порог, застыла на мгновение, глядя на меня спокойно. Пальцы её неторопливо застёгивали грубую телогрейку, скользили по пуговицам.

— Пошли, — сказал я тихо, посмотрев на неё устало.

В ту же секунду ветер заметался в голых ветвях, завыл, застонал, будто жалуясь кому-то невидимому. Я огляделся по сторонам — темнота сгущалась — и, не оборачиваясь, двинулся к своей комнате. Ирина помедлила: но спустя мгновение за спиной раздались мелкие, торопливые шаги.

В комнате жарко пылала печка, но стужа, казалось, пропитала сами стены. Телогрейка упала на табурет, и Ирина, поспешно придвинувшись к огню, протянула к нему замёрзшие руки — крупная дрожь била её. Я смотрел на её спину, на худые лопатки, на то, как беспомощно вздрагивали плечи. Как мало нам осталось вместе. Больше я не сделаю ничего — ни одного резкого слова, ни одного жеста, — что могло бы нас рассорить.

Считанные дни. Тонкая грань, за которой — пустота. И я, точно приговорённый к смерти, вдруг ощутил с удушающей ясностью: как же жаль времени, которое я бездумно терял. Ведь я мог быть с ней каждую секунду, каждое мгновение — вместо этих долгих разлук, что тянулись, съедая нас по зерну. Всё моё показное величие, вся эта мишура власти и субординации — испарится в один миг, оставив лишь горечь. Мне стало обидно — глухо, по-детски обидно оттого, что такой большой путь мною пройден, столько выстрадано, а теперь это ничего не значит. Совсем ничего.

— Скоро всё кончится, Ирина, — сказал я, и слова потекли сами собой, тихие и тяжёлые, как дым от прогоревшего костра. — Совсем скоро. Всё, во что я верил, — больше ничего не значит. Станет пылью.

— Всё ещё значит что-то обычная жизнь, — тихо сказала Ирина, глядя на огонь, не оборачиваясь, будто обращалась к пламени, а не ко мне.

— Обычная жизнь будет у победителей, — голос мой стал жёстким. — Их будут встречать, бросать цветы под ноги, как нам когда-то. А о нас постараются забыть. О тех, кто верил в Великую империю, о тех, кто отдавал жизни за неё. Мы станем позором нации.

Она ничего не ответила. Тишина гудела в ушах, наполняя комнату густым, тяжёлым молчанием, в котором слышалось лишь потрескивание печки и наше дыхание — неровное, но такое близкое друг другу.

— Я противен тебе? — спросил я.

— Нет, — ответила девушка, не оборачиваясь.

— Я устал, — сказал я, это была чистая правда. — За эти дни устал больше, чем за