Имя Твоё - Ася Богданович

убедить Мильха в возможности чуда — повысить выпуск при падающем снабжении и вымирающей рабочей силе. План, который не выглядел бы чистым безумием или прямой ложью. План, который, откровенно говоря, уже ничем не мог помочь Германии. И всё это — под незримым, но ощутимым давлением.

Я медленно направился к выходу, где в машине ждали охранники. Мне нужно было найти способ связаться с Гаудером, предупредить его о задержке, дать указания. Вместо двух дней меня не будет почти пять дней… А я обещал ей, что вернусь быстро…

На улице морозный воздух Варшавы, пахнущий гарью, ударил в лицо. Город лежал в руинах, и в этой мёртвой тишине было слышно только эхо моих шагов и тиканье невидимых часов. Обратная дорога откладывалась.

Комната в офицерском общежитии на Гроховской превратилась в штаб отчаянного предприятия. Я спал всего четыре часа за эти двое суток. Стол был завален сводками по снабжению, отчётами о смертности, чертежами технологических линий. Охранники из «Гинке» сменялись у двери — они тоже очень устали. Но чем больше я писал, тем лучше понимал: возможно, у нас уже нет этих двух недель, за которые мы должны были что-то изменить.

Резервы рабочей силы. Нужен был детальный анализ лагерных списков. Я выявил три категории: «годные к немедленной работе», «годные после двухдневного усиленного питания» и «расходный материал для неквалифицированных операций». Под последнюю категорию попали ослабевшие, но ещё живые. Их век в моих расчётах определялся в десять суток при двадцатичасовой рабочей смене.

Сырьё. Я разослал запросы на шесть запасных каналов снабжения — от частных фирм до армейских складов трофейного имущества. К каждому запросу прилагалась «премиальная накладная» — неофициальное указание на возможность личного вознаграждения для ответственных. Это была игра с огнём, но других вариантов не оставалось. Параллельно я приказал по телефону инженерам на заводе начать испытания с местной аммиачной селитрой, добавив в смесь отходы производства синтетического каучука для хоть какой-то стабильности.

Технология. Я перекраивал графики, упраздняя «лишние» этапы. Контроль качества на промежуточных стадиях сокращался до визуального осмотра. Была разработана схема «горячей сборки», где детали для бомб поступали на конвейер прямо из цехов механической обработки, минуя складирование. Риск брака возрастал до пятнадцати процентов, но скорость росла на сорок.

На второй день к вечеру я набросал финальный документ. Более двадцати страниц, включая графики, схемы и таблицы смертности, которые были завуалированы под «плановые показатели обновления контингента».

На этот раз встреча проходила в том же малом кабинете, но атмосфера была иной. Мильх сидел, опершись подбородком на сложенные пальцы. Перед ним лежал мой план, страницы были испещрены пометками красным карандашом. Гестаповец стоял у стены, как мрачная статуя.

— Два дня, — начал Мильх без предисловий. Его голос был низким, аналитичным. — Вы либо гений, Рихтер, либо отлично запудриваете мне мозги.

Я стоял по стойке «смирно», глядя в пространство перед собой.

— Сокрытие фактов помешает выполнению задачи, господин генерал-фельдмаршал.

— Верно, — он откинулся, взяв в руки верхний лист. — Пункт 4.7. «Использование контингента категории "Гамма" на операциях с повышенным травматизмом». Вы даёте им десять дней. Оптимистично.

— Я уже несколько месяцев в «Гинке». Некоторые живут дольше. Но десять дней — максимальная отдача при минимальных вложениях. — Я слышал свой голос будто со стороны. Чужой, металлический, без единой живой ноты. — Дальше их производительность падает. Становится ниже точки окупаемости пайка, который на них тратят.

В кабинете повисла тишина. Гестаповец не шелохнулся.

— Ваши запросы по нестандартным каналам снабжения, — продолжил Мильх, перелистывая страницу. — Рискованно. Но показывает инициативу. Я дам санкцию. Но за каждый килограмм некондиционного тротила или селитры с лесопилки — личная ответственность. Если из-за вашего суррогата бомба взорвётся в цеху и нарушит производство, расстреляют вас. Понятно?

— Ja wohl!3[1]

— Что касается сокращения контроля… — Мильх нахмурился. — Три процента выборочной проверки. Это игра в русскую рулетку с целыми партиями. Вы готовы взять на себя ответственность, если из-за брака сорвётся операция на фронте?

— Ответственность за выпуск и его качество лежит на мне, — сказал я чётко. — Сокращение контроля — вынужденная мера для увеличения количества. Я предлагаю компенсировать риск ужесточением отбраковки на ранних этапах и введением персональной ответственности мастеров участков. Дефект — расстрел на месте. Это дисциплинирует лучше любого технического контроля.

Мильх обменялся быстрым, едва уловимым взглядом с гестаповцем. Тот почти незаметно кивнул.

— Хорошо, — произнёс Мильх, в его голосе прозвучало одобрение. — По-военному. Хорошо. Я утверждаю ваш план, Рихтер. Все пункты. — Он положил бумагу на стол. — Но с одним корректирующим указанием. Цель — не стабилизация. Цель — увеличение выпуска на тридцать пять процентов к концу месяца. Не к концу двух недель. К концу месяца. Для этого вам будет переброшена дополнительная рабочая сила. У них нет документов. Их не существует. Вы понимаете, что это значит?

Я понял. Это были люди, вычеркнутые из всех списков. Их можно было использовать до полного истощения, не отчитываясь ни перед кем. Абсолютно расходный материал.

— Так точно. Понимаю.

— Эти люди поступят к вам через неделю. До их прибытия вы должны выйти на плановые двадцать пять процентов роста. Используйте свои «резервы». — Он встал, давая понять, что аудиенция окончена. — Докладывайте раз в три дня. Только факты. Только цифры. Никаких просьб, никаких оправданий. У вас есть полномочия действовать на месте по своему усмотрению для выполнения плана. Всё.

Я отдал честь и вышел.

***

Решение ехать ночью было самонадеянной глупостью, продиктованной отчаянным желанием вернуться к Ирине побыстрее. Дорога, ещё сносная днём, с наступлением темноты превратилась в заснеженную ловушку. Фары выхватывали из мрака лишь короткий отрезок ухабистой колеи, тут же терявшийся в белой, слепящей мгле. Снег шёл не переставая, крупный, упрямый, залепляя стекло быстрее, чем щётки справлялись с ним.

Первый раз мы засели основательно, съехав в скрытую снегом канаву. Мотор взвыл впустую, колёса, взметая грязную жижу из-под снега, зарывались всё глубже. Молча, без ругательств — на них не было сил, — мы с охранниками вылезли в ледяную купель ночи. Ветер бил в лицо колючей снежной крупой. Упирались плечами в холодное железо кормы, ноги скользили, сапоги по щиколотку уходили в снег. Машина, с противным чвакающим звуком, наконец выбралась на твёрдое. Мы, отряхиваясь, забрались обратно, принося с собой холод и запах мокрой шерсти и грязи.

Второй раз был хуже. Мы наткнулись на участок, где снег растаял днём от чьего-то