Имя Твоё - Ася Богданович

Но у самой двери мне пришлось замереть как вкопанному. Сквозь дерево доносились голоса. Её голос — но не тот, привычный мне, сдержанный и осторожный, а лёгкий, текучий, окрашенный живыми интонациями, каких я никогда не слышал. И другой — молодой, мужской, не принадлежавший Коэну. Они разговаривали. Не шептались, не обсуждали работу. Они… беседовали. Послышался сдавленный смешок — её смех. Короткий, искренний, будто сорвавшийся вопреки всем законам этого места.

Меня словно окатило ледяной водой. В ушах зазвенело. Они звучали как обычные люди. Счастливые. Так она никогда не говорила со мной. За дверью существовал чужой мир, в котором я был не нужен. Ревность — острая, душащая — впилась в горло когтями, мгновенно затмив и тоску, и усталость.

Я не мог разобрать слов. Да и не пытался. Мучительное нетерпение сменилось яростным, слепым порывом. Я резко толкнул дверь.

Девушка стояла у лабораторного стола, среди пробирок. На её лице ещё не успела стереться лёгкая, оживлённая улыбка. Рядом, слишком близко, — тот самый молодой еврей, которого я отобрал на плацу. Худой, похожий на испуганного кролика в чересчур просторной робе, но сейчас в его позе читалась какая-то неестественная для этого места расслабленность.

Ирина взглянула на меня. В глазах её мелькнуло что-то похожее на умиление — тёплая, мимолётная искра от моего появления. Но она тут же заметила моё состояние, поняла, какую картину я застал в полумраке лаборатории, и улыбка медленно сползла с её лица.

Молодой еврей метнул на меня взгляд — короткий, полный животного, первобытного ужаса, — и глупо поклонился. Его затрясло.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я, глядя на этого тщедушного в упор.

Очкарик заикался, глотая слова.

— Простите, господин директор… Я лишь помог отнести ящик с пробирками из цеха… Буквально на минуту задержался… Клянусь вам…

— Согласно правилам завода, — перебил я, голос мой прозвучал ровно, почти спокойно, — тебе запрещено здесь находиться. За нарушение распорядка положен расстрел. Спускайся вниз. Сейчас я отдам распоряжение.

Ирина метала взгляд между мной и этим несчастным идиотом. Её глаза расширились, она шумно, со всхлипом сглотнула воздух.

Еврей опустил голову. На мгновение его взгляд встретился с Ирининым, а потом он бесшумно, как тень, вышел из лаборатории. Дверь за ним притворилась почти неслышно.

Мы остались одни.

Я медленно, со странной, пугающей неторопливостью подошёл к столу. Ирина не шелохнулась — только следила за каждым моим движением. Её дыхание сделалось мелким, поверхностным.

Мой взгляд скользнул по столешнице. Склянки, колбы, какой-то забытый инструмент… И тут я нашёл её. Засушенную розу.

Я взял цветок. Хрупкий, высохший стебель жалобно хрустнул в пальцах. Я повертел розу перед собой, многозначительно кивая собственным мыслям, чувствуя, как внутри всё закипало чёрной, густой пеной.

— Герхард, — голос Ирины дрогнул. — Ты не поступишь так.

— Решила, что можешь мне советы давать? — процедил я сквозь зубы.

— Нет…, — прошептала она, и губы её побелели. — Я лишь прошу…

Я не дал ей договорить.

Всё, что копилось за эти дни — страх за неё, унижение от Мильха, тяжесть того, что предстояло сделать, грязь дороги, этот проклятый дым из труб, эта дикая, щемящая тоска — всё вырвалось наружу в одном слепом, невидящем движении. Я взмахнул рукой и сбросил со стола стойку с пробирками. Те самые пробирки, которые она, вероятно, только что вымыла.

Хрустальный, чистый звон заполнил комнату. Стекло рассыпалось по бетонному полу тысячами острых, сверкающих осколков — каждый поймал на миг свет, блеснул и затих.

Ирина ахнула, инстинктивно отпрянув. Её глаза расширились от испуга — в них читалось непонимание. Она машинально сделала движение, чтобы наклониться и собрать осколки — привычный, выученный до автоматизма жест в этом мире, где любая оплошность жестоко карается.

Но я был уже вне себя и наступил на уцелевшие пробирки, всё ещё валявшиеся на полу. Твёрдый каблук сапога с хрустом — протяжным, мерзким — вдавил тонкое стекло в бетон, растоптал его в мелкую, беззвучную пыль.

Больше я не взглянул на неё, резко развернулся и вышел из лаборатории, хлопнув дверью так, что стекло в её верхней вставке жалобно задребезжало.

Внизу, на входе в цех, меня ждал еврей. Он переминался с ноги на ногу, мелко трясся и не поднимал глаз. Смерть стояла рядом с ним, дышала в затылок, и он уже хотел что-то сказать мне — но язык не слушался, только губы беззвучно шевелились, словно у выброшенной на берег рыбы.

Но я быстро прошёл мимо молча, не глядя в его сторону и не останавливаясь.

***

Два дня мы не разговаривали. Ирина не приходила ко мне.

В глубине души я надеялся: вот-вот появится на пороге — виноватая, растерянная, готовая объясняться и просить прощения. Но этим надеждам не суждено было сбыться. Я видел её в лаборатории: согнутую спину над раковиной, отстранённый профиль в свете лампы. Когда я входил, она не оборачивалась, не подавала ни единого знака, что замечает моё присутствие. И я, из гордости, делал то же самое. Эта немая игра была мучительна. Сделать первый шаг — значило сдаться, признать свою неправоту и неумение сдерживаться.

«Да, ей было весело с ним», — размышлял я. Эта мысль терзала, жгла изнутри. Этот сопляк, наверное, рассказывал ей что-то забавное. А что весёлого мог поведать я? Как Клаусу отморозило ногу и мы держали его, пока хирург отрезал конечность на холодном столе, отвернувшись вполоборота — чтобы и не смотреть, но и не прослыть трусами? Или как я собирал внутренности девятнадцатилетнего рядового в вещевой мешок, лишь бы было что закопать? Или как мы после тех «похорон» шли и палили по деревенским окнам без разбора — чтобы неповадно было? Что я мог ей рассказать, чёрт побери? Ревность жгла меня немилосердно, питаясь остатками души.

Пару раз мысль о том еврее снова вспыхивала во мне таким яростным, белым пламенем, что пальцы сами тянулись к кобуре. Гул в висках, свёдённая челюсть — я уже видел, как он бьётся в конвульсиях, а кровь растекается по цементному полу.

Но тут же приходила другая мысль — холодная, острая. Если я это сделаю, между нами ляжет не просто пропасть, а самая настоящая могила. Чёрная, глухая, навеки. Я не смогу прикоснуться к ней, не ощутив под пальцами холода этой стены. Не услышу её голос без эха пустоты за спиной. Это отрезвляло. Я