Имя Твоё - Ася Богданович

— Не делать что? — спросил я с усмешкой. — Не жечь евреев или не стрелять себе в лоб?

Дениц коротко, беззвучно ухмыльнулся.

— Приятного вечера, Герхард, — произнёс он так, словно эти простые слова были самыми важными сегодня.

Он отпустил мою руку, развернулся и как-то неуверенно пошёл в сторону казарм, его фигура быстро растворилась в вечерней мгле и кружащемся снегу.

— И тебе, Дёниц, — сказал я ему вслед, но он уже не слышал.

Ирина открыла дверь. Я сразу крепко прижал её к себе, даже не скинув шинель, облепленную ледяным снегом. Лишь после, уже на ходу, я снял верхнюю одежду — тяжёлую, пропахшую дымом, — а следом кобуру со связкой ключей. Они глухо стукнули о стол.

Она была нужна мне сегодня до физической боли. Мне требовалось это простое, человеческое чувство — именно сейчас, сию минуту. Я не хотел ни о чём думать, только ощущать сквозь ткань кителя её маленькое хрупкое тело под тонкой рубашкой. Я целовал её, прижимал к себе, задирал ткань. Руки мои дрожали, отыскивая тепло живой кожи.

Ирина обнимала меня в ответ — не страстно, а с бездонной, усталой нежностью. Она будто понимала, что дарит мне не наслаждение, а последнее прибежище. Мы упали на кровать, и я накрыл её всем своим весом, словно пытался укрыть от грядущего утра. Потом наступило забытьё — даже не страсть, а глухая, отчаянная попытка слиться, исчезнуть, стать единым целым, чтобы хоть на миг не чувствовать этой разрывающей пустоты внутри. Я толком не понимал, что делаю. Во мне накопилось столько чувства к ней — невысказанного, горького — а времени оставалось так мало, что всё это не укладывалось ни в ласки, ни в поцелуи. Это была попытка втиснуть в несколько часов то, что должно было растянуться на всю жизнь. Последняя, отчаянная сделка с судьбой.

Когда всё закончилось, я уснул мгновенно, как убитый — без снов и мыслей, провалился в чёрную беспамятную пустоту. Я не хотел больше видеть этот мир и знать его таким, каким он стал.

В пять утра меня разбудили редкие выстрелы. Поначалу я даже не придал им значения и ещё несколько минут лежал с закрытыми глазами, но затем услышал вой — протяжный, ледяной, пронизывающий. Это выла сирена тревоги.

Я вскочил, натянул одежду на влажное от холодного пота тело, рука нащупала на столе кобуру. Взгляд перед тем, как выбежать, метнулся по сторонам в поисках Ирины. Она стояла у окна, уже одетая, спиной ко мне, неподвижная, будто силуэт на фоне серой предрассветной мути за стеклом. Ни звука, ни движения — только эта отстранённая, леденящая поза. Времени на разговоры не было, и дверь за мной захлопнулась.

На улице, в хаосе бегущих людей и перекошенных от крика лиц, я натолкнулся на Дёница. Его обычно сдержанные черты исказились.

— Что случилось?

— Сбежали, — выдохнул он. — Почти весь лагерь. Кто-то ещё ночью открыл все наружные запоры на главных воротах. Большая часть ушла.

— А постовые? — спросил я, уже зная ответ, но всё ещё нуждаясь в подтверждении.

— Стреляли. Горсткой патронов. — Он бессильно махнул рукой. — Какой толк? Их уже и след простыл. Что теперь делать — догонять? Их тут тысячи две было. Они нас голыми руками порвут.

Вокруг растерянные лица немцев смотрели друг на друга. Кто-то ещё стрелял в сторону ворот, кто-то уже опустил винтовки и даже закурил, понимая полную бессмысленность своих действий.

Гаудер собрал всех офицеров и заставил нас стоять, пока он отдавал распоряжения.

— Немедленно, — его голос, тихий и ровный, резал тишину острее любого крика, — всем проверить наличие ключей от всех лагерных построек, в первую очередь от главных ворот и складов. И отчитаться лично мне. Каждому.

По комнате пробежал сдержанный гул — похожий на возмущение тех, кто был уверен в своей невиновности. В какую-то секунду я понял, что не отношусь к их числу. Мысли одна за другой начали сменять друг друга. Я потянулся к двери, желая поскорее уйти и во всём разобраться.

— Оберст-лейтенант! — голос Маузера прозвучал сзади, сладковатый и ядовитый. — Прошу, задержитесь на минуту.

Я обернулся. Дверь за последним офицером закрылась. Мы остались втроём: я, Маузер с его хищной самодовольной ухмылкой и Гаудер, чьё каменное лицо ничего не выражало.

— Давно у нас гауптман начал отдавать приказы старшему по званию? — спросил я, обращаясь к коменданту.

Но Маузер перехватил мою реплику:

— Прошу прощения за нарушение субординации. Но полагаю, — продолжил он, играя со словами, — проверку стоит начать именно с нашего уважаемого оберст-лейтенанта. Ведь он, в отличие от всех нас, проживает не один, а с русской женщиной. — Маузер сделал паузу, давая словам просочиться в сознание Гаудера. — И она, как никто другой, могла быть заинтересована в том, чтобы выпустить своих соотечественников и сокамерников. Не так ли?

— Мне сейчас не до ваших похабных историй, — отрезал комендант неожиданно. — Немедленно всем идти проверять ключи. Через десять минут жду всех в кабинете! — проорал он.

Я шёл по лагерю, и это была дорога через ад, который оказался пуст. Пустые бараки зияли чёрными провалами дверей. Эти коробки, которым всего через несколько часов предстояло стать гигантскими погребальными кострами, наполненными воплями ужаса, теперь стояли безмолвные. В них не было жизни, но не было и предсмертных стенаний — только ветер свободно гулял между нар и свистел в щелях. Они ушли. Сбежали во тьму, к жизни. А мы остались. Остались одни среди этих немых страшных стен. Остались, чтобы держать ответ.

Я не видел свои ключи сегодня утром. Вчера бросил их на стол, когда она открыла мне дверь. Но сегодня их там не было. Их не было нигде.

Я зашёл в комнату и закрыл дверь. Ирина стояла у окна, в той же позе, что и час назад, — неподвижная, обращённая в сторону леса за колючей проволокой.

— Это всё… стоило того? — начал я. Слова выходили тяжело, будто приходилось вытаскивать их из глубины, где всё теперь обуглилось и умерло. — Эта долгая сложная игра. Я в неё поверил... Ты врала мне про любовь каждым взглядом, каждым прикосновением. Спала со мной. Целовала. Говорила те слова, каких я прежде никогда в жизни не слышал. Скажи мне… Не противно тебе было? Не коробило изнутри, когда мои руки касались тебя?