Имя Твоё - Ася Богданович

— Если сможешь — продай, — пробормотал я. — Ты поедешь в дом, где жила моя бабушка. В Шварцвальде. Там глушь, соседи в двенадцати километрах. Никто не знает русского акцента. Говори всем, что ты из Австрии, из Форарльберга. Поверят. На постах… старайся не разговаривать. Только если спросят — «ja» или «nein». Всё остальное скажет Дёниц.

Я замолчал, собираясь с мыслями.

— Дожидаться русских ты не можешь. Весь лагерь знает, что ты жила с немецким офицером. Я не хочу гадать, как они поступят с тобой.

Ирина подняла на меня глаза еще раз и молча удалилась в соседнюю комнату, чтобы переодеться. А я вновь накинул шинель и вышел наружу — нужно было найти Дёница.

Отыскать его удалось быстро: он стоял у входа в казарму, прислонившись плечом к холодному брусу, курил и рассеянно смотрел куда-то в темнеющее небо.

— Дёниц… — начал я, не решаясь выложить всё сразу.

— Поговорить хочешь? — спросил он, повернувшись и глядя мне прямо в глаза с солдатской улыбкой.

Я нерешительно кивнул.

— Надо полагать, это наша дамочка выпустила всех евреев? — усмехнулся он, выпуская струйку дыма в морозный воздух. — Всегда знал, что у неё добрая душа.

— Поверь, я готов выслушать всё твоё презрение, — тихо сказал я.

— Брось, Герхард, — он положил мне руку на плечо. — Ты за это время стал мне братом. А на её месте… я бы, возможно, поступил точно так же.

Я с воодушевлением поднял взгляд на своего товарища — впервые за последние часы на душе чуть потеплело.

— Гаудер отпустил её. Разрешил уехать, в сопровождении… но, как ты понимаешь, не в моём. Я… я только тебе одному могу довериться, — в моём взгляде звучала отчаянная, почти безмолвная мольба.

Дёниц долго смотрел на догорающий окурок, потом, не говоря ни слова, резко швырнул его в снег — тот оставил маленькую чёрную пропалину на белом насте.

— Герхард, — сказал он глуховато, — ты мог бы и не просить. Ещё тогда, на пороге, я дал слово. А свои обещания я привык выполнять — ещё с фронта. Жаль только, что мы там с тобой не встретились. — Он поправил фуражку. — Ну… пошли, что ли? Надо бы всё продумать.

Карта легла на стол. На полчаса мы с Деницем склонились над ней, как когда-то над тактическими планами. Я обводил дороги, вспоминал объезды и местность. Голос мой был ровным, деловым. Мой товарищ кивал, задавал короткие, точные вопросы. Потом мы раздобыли три канистры с соляркой — золото в этот час — и машину, полуторку, которая, чудом, ещё была на ходу. Всё было готово. Собрано, упаковано, продумано.

Оставалось меньше пяти минут.

Дёниц смотрел на Ирину спокойно, почти отрешённо. Она уже успела надеть то самое городское пальто — тёмное, строгое, словно сошедшее с довоенной фотографии. Потом перевёл взгляд на меня. И молча протянул руку.

— Я вернусь сразу же, как отвезу её, — сказал он негромко.

— Ты не успеешь. Останься в любой части, которую встретишь по дороге.

Он кивнул — коротко, по-солдатски.

— Прощай, Герхард.

Я обнял его. Крепко, как в последний раз, хотя мы оба делали вид, что это не так. Он повернулся к Ирине и протянул ей золотой портсигар — тот самый, который когда-то хотел выменять на коньяк.

— Держи, подруга. Может, пригодится. Нам уже точно ничем не поможет, — усмехнулся он.

— Я жду в машине, — сказал он тихо, развернулся и вышел, оставив нас наедине в комнате, где воздух вдруг стал тяжёлым — пропитанным всем, что мы не успели сказать, и всем, что сказать уже было нельзя.

За стеной ровно зарокотал мотор. Звук его был похож на отсчёт метронома — равнодушный, неумолимый, отбивающий последние удары перед тишиной.

Ирина стояла и смотрела на меня. Не глазами — всей своей душой, будто пытаясь выжечь моё изображение где-то внутри, в самой глубине, где уже ничего нельзя будет стереть.

Я сделал шаг и коснулся её щеки. Под пальцами кожа была влажной и холодной, будто уже мёртвой.

— Не хочу уезжать, — сорвалось у неё. — Не хочу мира, где тебя нет. Это не та цена.

— Цена уже заплачена, — прошептал я ей прямо в ухо. Крепко прижал к себе и закрыл глаза, стараясь запомнить её запах.

Ирина снова зарыдала — негромко, но так, будто эти рыдания выворачивали её наизнанку. Я держал её, гладил по спине, по голове, пока её тело не перестало сотрясаться в конвульсиях горя, и она просто обмякла в моих руках, тихая и бесконечно уставшая.

Потом я мягко, но без права на возражение отстранил её. Поднял чемодан и вложил ей в руки. Мои пальцы на мгновение сомкнулись поверх её пальцев.

— Иди, — сказал я тихо.

Она подняла на меня глаза. В них уже не было паники, не было протеста. Только глубокая, бездонная скорбь, которую теперь ей предстояло нести одной.

Я открыл дверь. В комнату ворвался ледяной воздух. На пороге Ирина замерла на одно дыхание, её силуэт чётко вырисовался на фоне грязно-серого света снаружи — хрупкий, невероятный, уходящий.

— Герхард… — она произнесла моё имя. Это было не слово. Это был стон. Молитва. Прощание.

— Береги себя, Ирина, — ответил я ей в спину, уже не видя её лица.

Она шагнула вперёд. Дверь закрылась за ней с тихим, но безжалостно-финальным щелчком. Я остался стоять посреди внезапно опустевшей, оглохшей комнаты, слушая, как на улице грубо рычит мотор, как включается передача, как звук начинает отдаляться, становится приглушённым, сходит на нет, растворяясь в нарастающем гуле артиллерии.

И только тогда, когда тишина после её отъезда стала абсолютной и невыносимой, я позволил себе опуститься на колени и издать тот единственный звук, на который ещё был способен, — почти беззвучный, разрывающий изнутри стон.

Глава 9. О чаше

Ровно через час, как и было обещано, я стоял у проходной завода. В облаке дыма курили двое сапёров — они молча, отрывисто взмахнули рукой, приветствуя меня. Я попросил их подождать: мне нужно было забрать документы и в последний раз обойти это место, прежде чем оно превратится в груду щебня и пыли.

Тишина в цехах стояла абсолютная. Конвейеры застыли, словно окаменевшие исполинские змеи, и только дробное, одинокое эхо моих шагов нарушало гнетущий покой. Здесь, под