Имя Твоё - Ася Богданович

холодной бетонной стене и смотрел, как на залитой кровью снежной каше добивают штыками тех, кто не поднял руки. Увидел и сдавшегося Гаудера — он стоял в стороне под конвоем, опустив голову и не смея взглянуть в сторону своих солдат. Всё кончено. Лагерь пал.

Учащённо дыша, я в последний раз посмотрел на небо. По нему быстро тащились тяжёлые серые тучи, подгоняемые ветром. Мысль была ясной, холодной и единственно верной.

Я дёрнул флажок предохранителя вверх и прижал холодный круглый ствол к виску. Глаза зажмурились. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Палец на спусковом крючке… Ну вот и всё…

Щелчок!

Бесплодный, пустой щелчок!

Я судорожно, одеревеневшими холодными пальцами передёрнул затвор. Чёрт, патронов нет!

И тогда меня осенило. В тот вечер, перед её отъездом, она разрядила мой пистолет. А я, уверенный в своей решимости, не проверил оружие перед боем.

Из-за угла вышел советский солдат, молодой, с обветренным лицом. Он увидел меня, опустившегося на колени в грязном снегу с разряженным пистолетом в руках. В его глазах не было ни ненависти, ни триумфа. Он что-то коротко неразборчиво крикнул в мою сторону. Я не двинулся, всё ещё пытаясь осмыслить всю глубину этого краха. Тогда он быстрым, отточенным движением шагнул вперёд и со всей силы ударил меня прикладом по голове.

Мир накренился, вспыхнул ослепительной болью и погрузился в густой, беспросветный мрак. Последнее, что я успел ощутить, — это холодная влага снега на щеке.

***

Сознание возвращалось медленно, пробиваясь сквозь плотную, ватную пелену. Сначала не было ни мыслей, ни даже боли — только ритмичный, укачивающий стук колёс. Он отдавался где-то глубоко в висках. Потом я почувствовал жёсткую ткань бинтов на голове и понял, что лежу на спине, глядя в потолок вагона. Он был деревянный, покрашенный когда-то в тёмно-зелёный цвет, теперь потрескавшийся и закопчённый.

Голоса… До меня доносились приглушённые разговоры. Сначала я даже не мог определить язык — в голове стоял звон, и слова сливались в невнятный гул. Я медленно, преодолевая тяжесть, повернул голову. Рядом, на таких же узких деревянных нарах, лежали наши. Теперь я понял это по отрывистым, хриплым интонациям, по обрывкам фраз. Кто-то стонал, кто-то тихо бредил. Я поднял больничное одеяло, оглядел себя и увидел, что лежу в рубашке и кальсонах. Потом на полке обнаружил свой китель и брюки, но китель был уже без погон и крестов.

Взгляд скользнул дальше, к концам вагона. И всё стало на свои места. У каждой двери, прислонившись к косяку, стоял советский солдат. Винтовки с примкнутыми штыками были не в руках, а просто приставлены рядом — но их присутствие, их безучастные взгляды, скользившие по вагону, говорили сами за себя.

А посередине этого пространства, между двумя мирами — нашими страдающими и их караульными — разворачивалась маленькая, необъяснимая сцена обычной жизни. Советская санитарка в гимнастёрке и фартуке, с безукоризненно белой косынкой на волосах, о чём-то разговаривала с молодым часовым у дальнего выхода. Она что-то говорила, улыбаясь, и он, наклонившись к ней, отвечал тихо, почти на ухо. Потом она вдруг согнулась пополам, беззвучно смеясь, закрыв рот ладонью. Солдат тоже улыбался, чуть смущённо, и в его глазах, уставших и жёстких, на мгновение мелькнуло что-то совсем юное, человеческое.

И в этот момент взгляд санитарки, скользнув по вагону, заметил, что я очнулся. Она мгновенно выпрямилась, заправила в платок непослушную прядь и пошла ко мне, её лицо снова стало профессиональным, спокойным. Она махнула рукой, чётким жестом показывая спуститься.

Голова закружилась, едва я попытался приподняться. Весь мир поплыл. Я съехал с полки, едва удерживаясь на ногах. Санитарка успела подхватить меня под локоть — крепко, по-мужски. От неё пахло карболкой и дегтярным мылом. Девушка усадила меня на нижнюю полку, ловко развязала мой старый, пропитавшийся кровью бинт. Лицо её было сосредоточенным. Она промыла рану чем-то холодным и жгучим, прикосновения были уверенными, но не грубыми. Не сказав ни слова, наложила новый бинт и кивком велела лезть обратно.

Жажда заговорила во мне горлом, сухим и шершавым, как наждак. Я не знал слов. Я просто поднял руку и показал жестом, будто пью, глядя на неё вопросительно.

Санитарка поняла и кивнула. Подошла к жестяному ведру у печки, зачерпнула алюминиевой кружкой. Вода была тёплой, но обжигающе свежей. Я пил жадно, большими глотками, чувствуя, как влага разливается по всему телу, проясняя сознание. Выпил до дна и протянул кружку обратно.

— Danke… 4[1]— хрипло вырвалось у меня само собой.

— Bitte, bitte… 5[1]— сказала она тихо со вздохом, двумя короткими, как щелчки, словами.

В обед вагон оживился. Открылась дверь, и вошли двое советских солдат с большим котлом и коробом чёрного хлеба. Они ни на кого не смотрели, поставили котел на табурет посередине прохода. В ноздри ударил густой, наваристый запах — крупа и, кажется, даже рыба. Мы, кто мог двигаться, молча, с опущенными взглядами выстроились в очередь, протягивая свои котелки, миски или консервные банки. Кормили изрядно: наливали полную, даже с горкой, порцию густой похлёбки и раздавали ломти хлеба. Никто не торопил нас, не бил, не отбирал еду. Но солдаты не разговаривали. Весь процесс был механическим, беззвучным, если не считать звяканья ложек и приглушённых звуков еды. Каждому также выдали немного махорки и по коробку спичек.

Откровенно говоря, я был ошеломлён происходящим. Ведь русский плен рисовали нам совсем в других красках, а вокруг оказались обычные люди, никакие не звери. Я не видел в их глазах ненависти — будто после того, как мы потеряли боеспособность, они утратили к нам всякий интерес. Я был так голоден, что сидел на своей полке, обжигая губы горячей похлёбкой, а внизу присел пожилой немец в форме вермахта, тоже без единого знака отличия, и смотрел перед собой умными, уставшими глазами, внимательно наблюдая за всем, что происходило вокруг.

— Первый раз тебя кормят? — спросил он тихо, наблюдая, как я жадно ем.

Я кивнул, не отрываясь от котелка.

— Цени, — беззвучно хмыкнул он. — Кто знает, что будет потом.

— Куда везут? — выдохнул я, наконец оторвавшись от еды.

Незнакомец пожал плечами, отламывая кусок хлеба с почти церемониальной медлительностью.

— На восток. Куда же ещё? В лагерь. На Урал или в Сибирь… Работать. Если выживем по дороге. А может, подлечат, а по прибытии — трибунал и виселица.

— Скорее всего, — брякнул я. — А что с… теми, кто ранен тяжело? — я кивнул на лежащих,