Имя Твоё - Ася Богданович

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была оглушительной. В ней не слышалось ни разочарования, ни скорби, ни облегчения — лишь гулкая пустота. Третий рейх, за который мы убивали и умирали, за который хоронили товарищей и теряли себя, рассыпался в прах. А мы, стоявшие в грязи этого чужого, равнодушного плаца, сами были ничем. Прахом от праха.

Я стоял, глядя себе под ноги — на свои сапоги. Сколько они прошли, сколько вёрст отмерили по пыльным дорогам, по снегу и грязи, через пол-Европы, через всю войну… И вот теперь они стояли здесь, в чужой стране, на чужой, негостеприимной земле, где мы когда-то мечтали растить хлеб и строить новую жизнь. Прощай, Великая Германия. Прощай, фюрер. Прощай, моя жизнь — та, что была, и та, что могла бы быть. Я отдан на суд победителей и готов принять любую их волю. Я благодарен, что мне больше не нужно выбирать…

В середине мая мне вынесли странный, неожиданный вердикт:

— Так как вы являлись административным сотрудником концентрационного лагеря, принято решение, что дальнейшее ваше содержание на территории СССР нецелесообразно. Будете переданы для трибунала в союзническую зону оккупации в Германии.

Эти слова прозвучали сухо, официально, почти буднично, но для меня они означали лишь одно: в ближайшее время мне предстоял путь обратно — в Германию. Туда, где всё начиналось и где, вероятно, всё должно было закончиться. Я прекрасно осознавал, какой приговор ждёт меня на родине. Никаких иллюзий не осталось — ни капли ложной надежды, ни проблеска самообмана. Судьба моя была предрешена, и оставалось лишь покорно дожидаться её свершения.

В конце мая меня и группу других бывших старших офицеров погрузили в вагон и отправили эшелоном на запад — в американскую оккупационную зону. Трибунал должен был состояться в Дахау, там, где ещё недавно звучали команды на немецком языке и текли чужие страдания.

Поезд шёл неспешно, будто спешить уже было некуда, будто сама война, наконец выдохшаяся, позволяла передохнуть. В нашем вагоне витали слухи, передаваемые из угла в угол: готовится масштабный процесс. Суд над командованием вермахта. Имена Геринга, Гесса, Кейтеля всплывали вполголоса, словно призраки из другого, уже рухнувшего мира — величественного, чудовищного и навсегда ушедшего. Мы прекрасно понимали: на фоне этих фигур наша участь будет мелкой, почти незаметной. Нас не будут судить с театральной помпой перед мировой прессой, не станут делать из нас символов побеждённого зла. Но принцип был ясен: система требовала отчитаться за каждый винтик, каждую шестерёнку, приведшую в движение огромную машину уничтожения. А мы были этими винтиками.

Нас везли не как людей — как вещественные доказательства. Чтобы подтвердить показания, проставить галочки в бесконечных протоколах, поставить подписи под чужими фактами, а затем убрать с глаз долой, обеспечив законность и торжество нового порядка.

По прибытии нас разместили в переоборудованном под следственный изолятор бывшем немецком административном здании. Толстые, сложенные из серого камня стены, тяжёлые железные двери, одиночные камеры — всё дышало незыблемой, почти прусской основательностью. Атмосфера здесь оказалась совершенно иной, нежели в советских лагерях: не было той всепроникающей, липкой сырости, что месяцами высасывала силы, не было пронзительного холода, от которого ломило кости. Но зато царила холодная, выверенная, почти методичная строгость, граничащая с глухой, тлеющей ненавистью. И эту ненависть мы чувствовали кожей — острее, чем где-либо в России. Там, в тамбовских лесах, нашими надзирателями были солдаты, исполнявшие приказ. Здесь же стояли люди, которые смотрели на нас не как на побеждённых, а как на убийц, оказавшихся в клетке.

«Подготовка» к процессу началась немедленно. В первый же день допроса со мной разговаривали два американских следователя в штатском. Они не кричали, не оскорбляли, не угрожали в привычном понимании этого слова. Говорили спокойно, почти устало, будто вели скучную канцелярскую беседу. Пока один из них — мощный, кряжистый мужчина с коротко стриженными волосами и тяжёлым, немигающим взглядом — демонстративно, не торопясь, не положил на стол увесистую дубинку из чёрной резины.

Вопросы сыпались чёткие, выверенные: структура лагеря, система снабжения, транспортировка заключённых, число этапов, маршруты. Когда мои ответы перестали их удовлетворять — слишком осторожные, слишком обтекаемые, — здоровяк, не меняя выражения лица, даже не повышая голоса, нанёс несколько точных, сокрушительных ударов в бок. Боль была оглушительной, лишающей дыхания, чёрной вспышкой перед глазами. Я услышал, как хрустнули мои рёбра.

Второй следователь тут же продолжил задавать вопросы. Ровным, бесстрастным голосом. Как будто ничего не случилось.

— Вы понимаете, Рихтер, — сказал он, неторопливо делая пометки в блокноте, даже не поднимая на меня глаз, — на процессе вы будете подтверждать показания. Признание вины облегчит процедуру для всех. А сопротивление… — он сделал короткую, выразительную паузу, и кончик его карандаша на мгновение замер над бумагой, — сделает её очень долгой и неприятной для вас.

Дальше пошёл стандартный, хорошо отлаженный набор «методов убеждения». Долгие, многочасовые допросы глубокой ночью, когда тело уже переставало слушаться, глаза слипались, а мысли вязли, — и именно в этот момент следователи задавали самые главные вопросы. Затем — стояние на коленях по многу часов в холодном, продуваемом всеми сквозняками коридоре. Бетонный пол вытягивал остатки тепла из коленей, из пальцев, из самой души. Мимо изредка проходили охранники — равнодушные, привыкшие к такому зрелищу, — и никто не бросал на меня даже короткого взгляда. А когда я уже начинал заваливаться на бок, когда спина и ноги сводило невыносимой болью, мне достаточно понятно, даже не повышая голоса, объясняли: я нацист, который очень скоро сдохнет.

За несколько дней до отправки в зал суда в камере внезапно погас свет. Дверь с лязгом отворилась, кто-то бесшумно вошёл сзади, и прежде чем я успел повернуться или хотя бы понять, что происходит, короткий, жёсткий удар чем-то тяжёлым обрушился на затылок. Сознание взорвалось белой вспышкой, а потом провалилось в липкую, душную пустоту.

Очнулся я на полу — лицом вниз, в собственной крови. Несколько дней из левого уха сочилась тёмная, густая кровь, из головы не уходил глухой, пульсирующий звон, каждый шаг отдавался в висках острой болью.

Перед самым процессом нас привели в «человеческий» вид. Выдали мыло — серое, пахучее, не идущее ни в какое сравнение с той жидкой грязью, которой мы мылись последние месяцы. Дали возможность постирать и отгладить старую, выцветшую, но ещё хранившую следы былой выправки форму. Вызвали лагерного цирюльника, чтобы тот подбрил отросшую щетину, подравнял отросшие космы и придал лицам если не благопристойный, то хотя бы