Имя Твоё - Ася Богданович

Больше не осталось ни одной детали, которую можно было бы оспорить. Ни одной лазейки, куда можно было бы увернуться. Ни одной тени сомнения, за которую можно было бы зацепиться. Война, которая для нас была хаосом, дымом, треском разрывов и артиллерийским грохотом, предстала здесь совсем иной — аккуратной, пронумерованной, скрупулёзно протоколированной системой. И каждый из нас сидел на своей скамье как её наглядная, занумерованная деталь.

Нас, подсудимых, собрали в камере для совещаний — тесном помещении с одним длинным столом, за которым мы рассаживались молча, без единого лишнего слова. По предложению наших защитников мы подписали коллективное прошение о снисхождении.

Я подписал его не для себя… Для себя я уже давно ничего не ждал. Но среди нас были те, у кого в разгромленной, лежащей в руинах Германии остались жёны с детьми или престарелые родители, которых некому было кормить. Им я и хотел помочь, хотя бы этой жалкой бумажкой. Упомянуть на суде об Ирине я бы никогда не посмел — не потому, что боялся, а потому, что не хотел, чтобы её имя, даже случайно, прозвучало в этом зале, в этом потоке грязи и обвинений.

Слова в прошении были отточены адвокатами: «проявить милосердие в отношении солдат и офицеров, у которых остались семьи на иждивении». Это была последняя, почти безнадёжная попытка хоть кого-то спасти. Я поставил свою подпись рядом с другими.

А затем последовала просьба иного порядка — более мрачная. Мы попросили, чтобы тех, кого приговорят к высшей мере, позволили умереть не на виселице, а от пули. По солдатскому обычаю. Чтобы последним, что мы услышим, был не треск открываемого люка и не свист падающей верёвки, а короткая, сухая команда и залп — как на войне, как считалось достойным мужчины в мундире.

Это была просьба не о милости. О пощаде в привычном смысле слова речь уже не шла. Это была просьба о последнем, почти призрачном жесте уважения — к форме, которую мы когда-то носили, к присяге, которую когда-то принимали, к братству, которое, как ни крути, оставалось с нами до самого конца. Пусть мы проиграли. Пусть нас судили победители. Пусть наши знамёна брошены в грязь. Но мы всё ещё были солдатами. И хотелось уйти по-солдатски…

И наконец — самым простым и одновременно самым тяжёлым аккордом — все мы, без исключения, признали себя виновными по всем пунктам обвинения. Не потому, что сломались. А потому, что к этому моменту сама идея «невиновности» в рамках этого процесса, в этом зале, под взглядами этих людей стала абсурдной, почти смехотворной.

Признание было последним актом подчинения логике системы. Мы сложили оружие уже давно, на поле боя. Теперь мы складывали последнее, что у нас оставалось, — гордость, которая уже ничего не значила, и сопротивление, которое давно превратилось в формальность.

Председатель суда ознакомился с нашими прошениями, не проронив ни слова. Выслушал последние, уже бессильные речи прокурора, от которого веяло усталостью, и адвокатов, чьи голоса окончательно потеряли всякую надежду. Затем, так и не поднимая глаз, сухо, без всякой торжественности объявил, что суд удаляется для вынесения приговора.

Оглашение назначили на завтра, на одиннадцать утра.

По залу прошёлся негромкий шорох — задвигались скамьи, зашептались журналисты, заскрипели перья в блокнотах. А я сидел, не двигался и смотрел на пустой стул в центре зала, на котором никто уже не сидел…

Когда нас повели обратно в камеры — по длинному, слабо освещённому коридору, где лампочки под потолком мигали в такт нашим шагам, — я впервые за все эти недели почувствовал настоящую пустоту. Фарс закончился. Комедия, длившаяся шесть недель, доиграла последний акт. Завтра наступит развязка.

***

Нас вызывали по одному к председательскому столу трибунала. По фамилии и номеру.

— Герхард Рихтер, номер тридцать девять.

Я поднялся со скамьи. Ноги понесли меня к судейскому столу сами — по отработанной за эти долгие недели траектории. Остановился в двух шагах от края стола, там, где поверх зелёного сукна лежала серая, засаленная папка с моим делом. Спина выпрямилась сама собой, плечи расправились.

Председатель взял со стола бумагу — плотный лист, испещрённый печатями и подписями. Его голос зазвучал сухо, без единой эмоции, выговаривая каждую букву с каменной чёткостью.

— ...признан виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьями... массовые убийства мирных граждан... военные преступления... преступления против человечности...

Я смотрел в пространство ровно над головой председателя — туда, где на стене висел американский флаг.

— ...приговаривается к высшей мере наказания — смертной казни через повешение.

Ни один мускул на моём лице не дрогнул. Веки не опустились, дыхание не перехватило. Только глубоко в моих зрачках на долю секунды погас последний отсвет.

— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Председатель отодвинул папку в сторону и как будто смахнул пыль с рук. Я сделал короткий, едва заметный кивок и развернулся с той же вымуштрованной, отточенной чёткостью. Двое конвоиров в форме уже стояли у двери, готовые сопроводить меня в камеру — туда, где я должен был ожидать приведения приговора в исполнение.

Перед тем как тяжёлая дверь зала закрылась за моей спиной, я мельком увидел лицо фотографа. Он стоял у своего штатива, откинул крышку фотоаппарата, навёл объектив и щёлкнул затвором, сделав мою последнюю фотографию.

Глава 10. Имя Твоё

Нас перевели в тюрьму Шварценбург. Время здесь текло иначе. Оно не делилось на дни и ночи, а представляло собой густую, тягучую субстанцию, которую нужно было ежедневно проталкивать через себя. Четыре месяца ожидания после оглашения приговора. Четыре месяца жизни в подвешенном состоянии между жизнью и той самой, обещанной позорной смертью.

Нас рассадили по одиночным камерам. Моя была маленькой, с голыми, выкрашенными в бледно-серый цвет стенами, с узкой железной койкой, привинченной к полу, и с маленьким зарешечённым окном под самым потолком. Режим был строгим, но не зверским. Здесь нас никто не бил, не измывался, не выкрикивал оскорблений. Стража относилась к нам с той холодной, брезгливой вежливостью, которую проявляют к уже почти мёртвым. Кормили дважды в день — баландой с хлебом, иногда с крошечным, размером с напёрсток, кусочком жилистого мяса.

Единственной отдушиной была ежедневная прогулка — двадцать минут в высоком, замкнутом со всех сторон асфальтовом дворике, под неусыпным присмотром часовых на вышках. Там, вполголоса, оглядываясь на стражников, на родном немецком языке мы, офицеры, обменивались несколькими короткими фразами.