Имя Твоё - Ася Богданович

Никогда — о нашем теперешнем положении. Никогда — о будущем, которого не будет. Мы говорили о вкусе довоенного дрезденского пива — терпкого, янтарного, с густой шапкой пены. О погоде, о том, какая в этом году выдалась осень. Подшучивали друг над другом — над чьей-то лысиной, над чьими-то похудевшими ногами. Это были не разговоры в привычном смысле слова. Это были попытки — робкие, почти детские — напомнить себе, что мы ещё живы.

Я строго запретил себе думать об Ирине. Одна такая мысль, один беглый проблеск её лица в памяти — и в душу тут же закрадывалась слабая, предательская, трусливая надежда. Надежда на жизнь. На чудо. На то, что всё ещё может перемениться. А надежда в камере смертников — это самая жестокая, самая изощрённая пытка, какую только можно придумать. Она не даёт тебе смириться, не отпускает, впивается в сердце острыми когтями и заставляет метаться.

Я уничтожал эти мысли, как только они появлялись на свет. Беспощадно, не оставляя даже корней. Я причинял себе такую душевную боль — нарочно, сознательно, — что мозг, защищаясь, сам отказывался продолжать. Я представлял её лицо — и тут же гасил этот образ, словно задувал свечу. Я слышал её голос — и заставлял себя думать о чём-то другом, о пустом, о мёртвом. Моё будущее было определено окончательно и бесповоротно: короткий путь к эшафоту, несколько десятков шагов по коридору — и больше ничего. И я мысленно готовился к нему каждый день, каждый час, каждую минуту — не со страхом, а с холодным, почти ледяным достоинством, как и подобает офицеру, принимающему неизбежное. Я учился не чувствовать.

Однажды утром, после завтрака, дверь камеры открылась не для уборщика с ведром, как обычно, а для троих посетителей: моего адвоката, тюремного врача и переводчика — молодого мужчины в коротких брюках.

Адвокат выглядел взволнованным — впервые за всё время нашего знакомства. Под глазами залегли тени, пальцы нервно гладили край портфеля. Врач, напротив, был сосредоточен и профессионально отстранён: он держал под мышкой медицинский кожаный саквояж.

— Герр Рихтер, — начал адвокат, и переводчик тотчас зашептал следом, перекладывая слова с английского на немецкий. — Врач должен провести ваш осмотр.

Я внутренне вздохнул с облегчением. С глубоким, почти физическим облегчением, от которого на миг ослабли все мышцы и перехватило дыхание. Наконец-то. Конец этому бесконечному, изматывающему, адскому ожиданию, которое тянулось четыре месяца. Осмотр перед казнью — стандартная процедура. Значит, дело шло к развязке. Ещё несколько дней, может быть, часов — и всё.

Я выпрямился на койке, одёрнул китель и, глядя врачу прямо в глаза, произнёс ровным, спокойным голосом:

— Я готов.

Врач молча подошёл и жестом попросил раздеться до пояса. Сначала он приложил холодную мембрану стетоскопа к груди, затем — к спине, заставляя глубоко дышать. Спросил про мою левую руку и осмотрел её бегло. Потом его пальцы начали методично ощупывать грудную клетку, ребро за ребром. Когда они добрались до левого бока — туда, где боль никогда не утихала до конца, — он сделал короткое, сильное нажатие. Острый, жгучий взрыв под кожей заставил меня согнуться пополам и непроизвольно, сквозь стиснутые зубы, втянуть воздух.

— Откуда это? — спросил врач через переводчика, указывая пальцем на ещё не до конца сросшиеся переломы.

— Я воевал с тридцать девятого, — сквозь зубы процедил я, медленно выпрямляясь и стараясь не показывать, как сильно ноет всё внутри. — У меня немного целых частей тела.

— Это недавние переломы, — констатировал врач без всякой эмоции, ровным, бесцветным голосом, и что-то пометил в медицинской карте — вероятно, дату, характер травм, своё заключение.

Адвокат, до этого стоявший в стороне и молча наблюдавший, сделал шаг вперёд. Его лицо стало серьёзным, даже суровым.

— Господин Рихтер, — спросил он, глядя мне прямо в глаза — без сочувствия, но с каким-то новым, незнакомым выражением, которого я раньше не замечал. — Вас избивали во время предварительного следствия, до суда?

— Нет, — отрезал я, натягивая рубашку и застёгивая пуговицы.

Адвокат вздохнул — тяжело, с надрывом, как человек, который точно знает, что ему говорят неправду.

— Несколько других офицеров подали прошения о пересмотре дела, — сказал он тихо, почти доверительно. — Они дали новые показания, заявив, что их первоначальные признания были получены под пытками. Их дела будут пересмотрены. Вам необходимо также подписать аналогичное прошение об апелляции. — Он сделал паузу, вглядываясь в моё неподвижное лицо. — Это шанс, герр Рихтер.

Я посмотрел на него. На этого человека — в мятом костюме, с красными от недосыпа глазами, — который, вопреки всему, пытался выполнять свою работу. Мне стало почти жаль его.

— Господин адвокат, — сказал я тихо, но очень чётко, выделяя каждое слово, — не стоит тратить на меня своё время. Я ничего подписывать не буду. Меня тошнит от этих судов и прошений. От всего этого. — Я кивнул на дверь.

Адвокат покачал головой, его лицо выражало смесь досады и неподдельного изумления.

— К сожалению, это невозможно. И осмотр врача, зафиксировавший следы физического воздействия, будет прикреплён к новому прошению о пересмотре дела. Хотите вы того или нет. Таков порядок.

Через неделю, без моего участия и против моей воли, провели краткое, закрытое судебное заседание. Основания: «вновь открывшиеся обстоятельства», а именно — медицинское заключение и «показания о методах ведения следствия». Мне и ещё нескольким офицерам не стали менять вердикт о виновности. Но высшую меру наказания — смертную казнь через повешение — заменили на пожизненное лишение свободы.

***

В тюрьме я провёл пять лет в одиночной камере. Иногда меня выводили на работы — в основном это была колка дров, — но из-за проблем с левой рукой, которые с каждым месяцем становились всё серьёзнее, делал я это одной правой, медленно, с трудом, часто останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Общение с другими заключёнными было строжайше запрещено. За пять лет я почти не разговаривал — только редкие «да» и «нет» конвоирам, только сухие ответы тюремному врачу, заглядывавшему раз в полгода. Чувство голода присутствовало почти всегда — тупое, ноющее, привычное, как боль в старых переломах. А ещё было странное, почти животное желание: прикоснуться к кому-то. Просто пожать человеческую руку, почувствовать тепло, убедиться, что вокруг не одни стены и тишина.

Через два года мне разрешили брать книги. Это было удивительно, словно в темноте вдруг зажгли свечу. Но мозг, отвыкший от умственной работы, первое время