Имя Твоё - Ася Богданович

— Кто умрёт — вынесут на ближайшей станции.

— А кто сам не умрёт? — спросил я, прищурившись.

— Я трое суток еду, — заговорщически прошептал мой собеседник, понизив голос. — Никого не добивали. Никого… — он покачал головой. — Говорят, и своих раненых везут в соседних эшелонах. Может, им просто не до нас?

— Nicht sprechen! 6[1]— резкий окрик прозвучал над нами. К нам подошёл один из часовых, молодой парень с белесыми бровями. Он небрежно махнул в нашу сторону дулом винтовки, не целясь, но смысл был ясен: разговоры запрещены.

Незнакомец тут же пересел, откинулся на свою полку и закрыл глаза — словно выключился, растворившись в серой массе пленных. Я доел свою похлёбку до последней капли, выскоблил ложкой дно котелка. За окном, в такт монотонному стуку колёс, проплывала бесконечная снежная русская равнина, за которую полегло столько немецких солдат. Поля без края, без конца. Пустота, уводящая в никуда.

Сквозь онемение и усталость, как ножом, резанула память. Ведь я рассчитывал на смерть… А теперь моя жизнь снова мне не принадлежит. Рука сама сжала голову, забыв про рану, и я не удержался — от острой физической боли и от той, другой, что вдруг хлынула изнутри, я глухо застонал. Звук застрял в горле, превратившись в хрип. Я стиснул зубы и уставился в потолок.

***

Несколько месяцев я провёл в фильтрационном лагере, затерянном среди тамбовских лесов.

Тем временем наступала полноправная весна. Снег сошёл, обнажив промёрзшую, чёрную, ещё не успевшую оттаять землю, а вскоре на ней пробилась и первая робкая зелень. Кормили нас сносно: баланда была густой, сытной, иногда даже с кусочками мяса, давали хлеб. Нас почти не били, а если кого и наказывали ударами, то уж точно не ради забавы. И всё же люди умирали — тихо, буднично, без лишнего шума: от воспаления лёгких, от сыпного тифа, от кровавого поноса. Сырые, продуваемые всеми ветрами казармы делали своё чёрное дело исправно, без спешки, но неумолимо.

Работы были в основном на лесопилке. Труд приходился тяжёлым, но я не посмел бы назвать его адским. Мы в основном распиливали брёвна на доски и грузили их в вагоны — для отправки в города, которые мы же сами незадолго до этого и разрушили.

Шесть раз меня вызывали на допрос. Офицер НКВД и следователь из СМЕРШа задавали одни и те же вопросы — о «зачистках», об уничтожении мирных жителей, но особенно их интересовала моя работа в концентрационном лагере. Допросы проходили без пристрастия — меня не били, не пытали, — однако разговаривали со мной довольно грубо, жёстко, не позволяя себе ни тени сомнения. Примечательно, что оба допрашивающих хорошо знали немецкий и общались без переводчика, так что ни одно моё слово не терялось в чужом пересказе.

Решение о том, будут ли меня судить или переведут в статус обычного военнопленного, никак не могли принять. Дни тянулись за днями, недели складывались в месяцы, а я продолжал висеть в этой неопределённости — ни преступник, ни солдат. Но была и другая неизвестность, которая жгла изнутри куда сильнее, отравляла каждую минуту, каждый час бесплодного ожидания. Я ничего, совершенно ничего не мог узнать об Ирине. Переписка с внешним миром была запрещена. Да и, откровенно говоря, я бы и не рискнул ей написать — слишком хорошо понимал, что любое письмо, прежде чем отправиться адресату, будет тщательно проверено, прочитано от первой до последней строчки. И тогда вопросы посыпались бы с новой силой. А этого я допустить не смел.

Иногда мне начинало казаться, что я люблю всего лишь призрак, бесплотную тень той женщины, которую когда-то знал. Ведь она могла погибнуть где угодно — по дороге, уже в собственном доме, оставшись совершенно одна. Она была беременна, без какой-либо помощи, без поддержки, без единой души рядом, и рассудком я прекрасно осознавал: шансов у неё было ничтожно мало, почти не оставалось. И всё же удивительная вещь: когда ты не знаешь наверняка, жив человек или умер, ты поневоле считаешь его живым. Ты продолжаешь надеяться и верить, продолжаешь раз за разом мысленно протягивать к нему ниточку — тонкую, дрожащую, почти оборванную, но всё ещё дышащую жизнью.

Иногда в толпе пленных мне вдруг мерещился Дёниц. Та же широкая спина, тот самый, до боли знакомый поворот головы с суровым, резко очерченным профилем… Сердце в такие мгновения бешено колотилось, дыхание перехватывало, и я, расталкивая тела локтями и плечами, пробивался сквозь людскую массу вперёд, хватал незнакомца за плечо — и натыкался на пустые, ничего не выражающие чужие глаза. Это был лишь сон наяву, обманчивый мираж, порождение отчаявшегося, измученного сознания.

А потом наступил май 1945 года.

Нас — всех, кто ещё мог держаться на ногах, — построили на большом плацу, раскисшем от весенней грязи. Земля под ногами хлюпала, чавкала, ноги то и дело разъезжались в стороны, но никто не смел пошевелиться. Советский полковник — тот самый, что иногда приходил инспектировать лесопилку, — стоял на основательном помосте, сбитом из досок. У него было какое-то отеческое, даже по-своему мягкое лицо, с носом, похожим на картошку, — эта простая, крестьянская черта придавала ему доброжелательный, почти домашний вид, который так странно смотрелся на военном мундире. Он зачитал со смятого листа — медленно, стараясь выговаривать каждое слово, хотя давалось ему это с трудом. Интонация его была типично русской, совсем не похожей на немецкую манеру чеканить фразы: слова переваливались одно через другое, окончания проглатывались, ударения ставились не туда, и сильный, почти неодолимый акцент резал слух. Но содержание — страшное и долгожданное одновременно — было понятно.

— Бывшие офицеры и солдаты германской армии, — произнёс он, поднимая голову и обводя взглядом застывшую толпу, — сообщаю вам: война закончилась! Германия в лице фельдмаршала Кейтеля подписала акт о безоговорочной капитуляции.

В толпе прошёл негромкий, похожий на единый вздох гул. Кто-то рядом, а может, и сразу в нескольких местах испуганно прошептал: «А фюрер?.. Что с фюрером?»

Полковник услышал. А может быть, просто ждал этого вопроса — слишком уж вовремя наступила тишина. Он выдержал долгую, намеренно тяжёлую паузу, и в его глазах наконец мелькнуло то, чего он до этого не показывал, — неприкрытое, почти праздничное торжество. А затем он зачитал следующую строчку, выделяя каждое слово:

— Гитлер, не дожидаясь возмездия, застрелился в подвале рейхсканцелярии! — произнёс он громко, очень чётко, так, чтобы услышали