Имя Твоё - Ася Богданович

— В этом нет необходимости, Герхард. Тебя пристрелят русские. Через пару дней, а то и часов. — Он медленно покачал головой. — А я не собираюсь марать мундир самосудом. В конце концов, никто из наших солдат не погиб. Так что закон чести здесь не применишь.

Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Позволь узнать, почему ты не притащил сюда русскую, которая взяла твои ключи? Это был бы твой единственный шанс. Так было бы правильнее. Теперь я буду вынужден послать за ней охранников.

— Я прошу сохранить ей жизнь, — сказал я твёрдо, без тени просьбы в голосе.

Гаудер нахмурился, его лицо исказила гримаса непонимания и брезгливости.

— Ты, видно, ума лишился, Герхард. От всего, что происходит последние дни.

— Я люблю её.

Тишина после моих слов была удивительной — густой, абсолютной, как в соборе. Такой тишины я не слышал с самого начала войны.

— Она ждёт от меня ребёнка.

Комендант медленно поднялся из-за стола, развернулся и подошёл к окну. Он смотрел на тот же плац, где разворачивался последний акт безумия. Спина его была напряжена.

— Ты уверен, — спросил он, не оборачиваясь; голос его был приглушённым, — что это твой ребёнок? А не какого-нибудь русского солдата, который завтра придёт «освобождать» лагерь?

— Я уверен, герр Гаудер, — ответил я. — Так же, как и в том, что моя собственная жизнь теперь ничего не стоит.

Гаудер молчал, глядя в окно. Потом, всё так же не поворачиваясь, заговорил снова. Его голос приобрёл странные, металлические интонации:

— Ты опорочил вермахт связью с русской. Ты предал всё, что представляло хоть какую-то ценность все эти годы.

— Я ничего не предавал, — возразил я чётко. — Ни разу не изменил присяге в том, что касалось службы. Но это… это была моя личная жизнь. Я потерял в сорок первом жену и нерождённого ребёнка. И теперь я прошу сохранить жизнь этой женщине. Йозеф, — я впервые назвал его по имени, — мы столько убивали. Столько уничтожали, не задумываясь, нужно ли это Великой Германии, фюреру, истории. Это лишь одна маленькая жизнь. Но для меня она значит больше, чем весь мир, который сейчас рушится на наших глазах.

Гаудер стоял у окна молча около пяти минут. Я не решался ничего больше говорить. Потом он медленно вернулся к столу, сел, взял перо и долго, тщательно выводил что-то на листах бумаги. Перо скрипело в тишине. Наконец он поднял на меня глаза. В них не было ни гнева, ни снисхождения — только решимость человека, который делает нечто нелогичное, возможно, даже преступное с точки зрения вчерашнего дня, но единственно возможное сегодня.

Он протянул мне бумаги.

Я не поверил своим глазам. Передо мной лежали бланк пропуска и удостоверение. Все графы — имена, пункт назначения — оставались чистыми. Печати же были проставлены заранее.

— Она должна уехать сегодня же, — сказал Гаудер ровно. — Имена впишешь сам. Как ты понимаешь, ТВОЕГО ИМЕНИ там быть не может.

— Так точно, — прошептал я, сжимая в пальцах хрустящую бумагу. Это был дар. Последний.

Я встал, отдал честь — не по уставу, а как в последний раз. Развернулся к двери.

— Герхард!

Его голос — резкий, сухой — остановил меня уже на пороге. Рука замерла на ручке. Я обернулся.

Гаудер сидел неподвижно, не глядя на меня. Пальцы медленно стучали по столешнице.

— Это в благодарность за Эмму, — произнёс он тихо. В его обычно безличном тоне вдруг проступила странная, далёкая нота. — Ты слышал тогда наш разговор. Знаю. Но не устроил скандала. Не опорочил ни её, ни меня перед всем лагерем. Я этого не забыл.

Я кивнул.

— И, кстати, — продолжил он, возвращаясь к своему обычному отстранённому тону, — звонил Мильх. Приказал немедленно готовить завод к уничтожению. У тебя один час, чтобы… попрощаться.

Он сделал едва заметную паузу перед последним словом — будто перебирал варианты, более точные, но ничего не нашёл.

— Про побег… я умолчал. Думаю, это уже никого не интересует.

Условия я понял и принял. Развернулся и вышел, сильнее сжимая в руке листы. Теперь это была не просто бумага — это был единственный шанс для женщины, которую я любил так искренне, как только мог.

Вернувшись в комнату, я постучал особым ритмом — нашим условленным знаком. Дверь открылась.

Я старался не смотреть на Ирину.

— Собирайся. Быстро. Надень то платье и пальто, в котором ездили в город. Мне нужно найти Дёница.

Голос звучал жёстко, отрывисто — будто я отдавал приказ на передовой.

Она стояла посреди комнаты, не двигаясь. Широко раскрытые глаза смотрели с немым вопросом и уже проступившим ужасом.

— Ирина, прошу тебя, — я наконец взглянул на неё. — Некогда объяснять. У меня меньше часа.

Вместо ответа она рухнула передо мной на колени. Обхватила мои ноги так крепко, будто хотела приковать меня к этому месту навсегда.

— Поклянись! — вырвалось у неё сквозь рыдания — глухие, разрывающие. — Поклянись, что останешься жив! Что тебя не убьют!

Я наклонился, поднял её. Лёгкое, хрупкое тело дрожало в моих руках. Она бросилась ко мне, прижимаясь губами и ладонями к лицу, шее, плечам — будто пыталась впитать меня в себя, запомнить на ощупь.

— Поклянись! — рыдала она снова.

Но я просто прижал её к себе. Крепко. Молча.

Никакой клятвы не могло быть. Мы оба это знали. В моём молчании она прочитала правду. Рыдания стали тише. Но от этого лишь больнее.

Мне пришлось мягко, но неумолимо отстранить её.

— Я не прощу себе, если ты умрёшь, — сказал я тихо, глядя ей прямо в глаза, чтобы она поняла каждое слово. — Прошу тебя… позволь моей душе совершить хоть что-то, за что её не будут проклинать.

Ирина без сил опустилась на стул. Я сунул ей в руки сложенную одежду. Достал из шкафа свой старый, потёртый походный чемодан и начал быстро складывать туда всё, что могло пригодиться: тёплые вещи, немного еды.

Потом достал свёрток с подарком из Варшавы — тот самый, с расчёской и браслетом. На мгновение задержал его в руке, поджал губы, будто прощаясь с последним призраком другой жизни, и положил на дно. Высыпал туда все золотые монеты, которые не требовались мне годами, все рейхсмарки. Снял с запястья тяжёлые золотые часы отца —