Имя Твоё - Ася Богданович

почти мистическое ощущение душевного спасения. Будто бы, теряя всё — родину, честь, имя, будущее, — я вдруг наткнулся на что-то, что нельзя потерять. Что не отнимет ни пуля, ни время, ни людская память.

12 января 1945 года мы впервые ясно услышали гул. Не отдельные выстрелы, а сплошной, низкий грохот, будто где-то далеко перекатывали гигантские железные бочки. То была корпусная артиллерия противника.

— Сколько это километров, Дёниц?

— Тридцать. Может, чуть больше.

Мы закурили, стоя у барака. Дым таял в ледяном воздухе.

— Гаудер приказал с утра запустить все газовые камеры на полную мощность. «Уничтожить как можно больше», — сухо сказал он.

— Что ты думаешь об этом? — спросил я, не глядя на Дёница.

— Ничего. А ты? — Он хмыкнул, и в его голосе послышалась усталая горечь. — Евреев пожалел?

— Не пожалел, — ответил я ровно. — Но я не за это воевал.

— Я тоже не за это, — выдохнул Дёниц, и его взгляд ушёл куда-то в серую даль, откуда доносилась канонада. — Но я бы не выпускал евреев из лагеря. Мир ещё пожалеет, если их спасут, вот увидишь.

— Брось, Дёниц. Мир сначала нас разделает как котлету, а потом уже будет думать о евреях.

Мы стояли и молча смотрели на низкое небо, под которым где-то там, за лесами и полями, неумолимо катился на нас этот далёкий, однообразный гул. Гул конца.

***

В этот день, 24 января 1945 года, делать на заводе уже было нечего. Оборудование стояло, цеха опустели. Завтра или послезавтра придут сапёры, и мы начнём закладывать взрывчатку, чтобы уничтожить всё, что ещё можно уничтожить. Сырья не осталось. Дороги на запад были разрушены или забиты неподвижными вагонами — логистика умерла, как и всё остальное.

Я вернулся в комнату пораньше. Ирина наливала мне суп — густой, тёмный, сваренный из того, что принёс я, и того, что Дёниц умудрился раздобыть в городе. Он по-дружески делился со мной, зная, что я должен еще кормить Ирину. Выезд офицерского состава был формально запрещён — Гаудер боялся дезертирства, хотя куда бежать в форме вермахта или СС, я не понимал. Да и бежать я не собирался.

— Почему вы не выпустите всех? — спросила она тихо, не поднимая глаз от тарелки.

— Что значит «всех»? — прищурился я, хотя прекрасно понял, о чём она говорит.

— Всех пленных. Для чего вы их держите? Они ведь умирают каждый день. Всё уже не имеет никакого смысла, ты ведь сам это говорил.

Голос её был ровным, но в нём звучала та же невыносимая детская ясность, которая сводила меня с ума. Она ставила вопрос так, будто речь шла о простой логике, а не о системе, которая даже умирая продолжала давить всё вокруг.

— Ирина, не начинай, — сказал я резко. — И не вешай на меня эту ответственность. Я это не решаю. Ты прекрасно всё знаешь.

— Ты мог бы повлиять на решение Гаудера.

— Не мог.

— Я думаю… — начала Ирина, но я не дал ей договорить.

— Я думаю, — перебил я, и голос мой прозвучал жёстко, — что их судьба не должна тебя беспокоить.

— Тебе отвечать за это, Герхард, — сказала она твёрдо, не отводя взгляда.

— Тем более не нужно беспокоиться о том, за что мне придётся отвечать, — отрезал я, чувствуя, как раздражение подступает к горлу. — Давай не будем об этом.

Я сделал паузу, пытаясь сбросить напряжение, и добавил уже мягче:

— Скучаю по тебе.

Я встал, обошёл стол и подошёл к ней сзади. Прижал её ладонью к себе и почувствовал под пальцами лёгкость её плеч, хрупкость костей. Наклонился и поцеловал в макушку. Волосы были гладкими, прохладными и пахли чем-то неуловимо чистым — будто клевером, будто травой после дождя.

В дверь постучали.

На пороге стоял Дёниц. В свете коридорной лампы его лицо казалось серым.

— К Гаудеру, срочно, герр оберст-лейтенант, — произнёс он ровным, безжизненным голосом, но его взгляд, устремлённый на меня, не оставлял сомнений: ничего хорошего этот вызов не сулил. Затем Дёниц перевёл глаза за моё плечо, на мгновение задержал их на Ирине, которая стояла у окна, и тут же опустил.

Я кивнул, не задавая лишних вопросов, и молча взял со стула фуражку, накинул шинель.

— Не жди меня, ложись, — бросил я Ирине, не оборачиваясь, чтобы не видеть её лица.

Дёниц уже развернулся и зашагал по коридору; его сапоги глухо отбивали шаг по дощатому полу. Я вышел следом и притворил за собой дверь.

— Что случилось? — спросил я шёпотом, когда мы двинулись к комендатуре.

— Старый, похоже, совсем спятил, — ответил Дёниц. — … приказал собрать весь лагерь. Твердит, что сейчас решается судьба империи. — Мой товарищ почти рассмеялся, но смех вышел горьким и коротким. — Что-то он сейчас выдаст, Герхард. Что-то, что потом придётся делать нам.

Гаудер говорил довольно громко, отбивая каждое слово.

— Газ закончился. На завтрашнюю утреннюю смену уже не хватит. Уничтожение продолжим другим способом.

Он сделал театральную паузу — короткую, но тяжёлую.

— С завтрашнего дня все жилые бараки будут заблокированы и подожжены. Полное уничтожение. Никаких исключений.

В кабинете стало тихо настолько, что слышно было, как потрескивает лампочка под абажуром. Никто не пошевелился.

Гаудер медленно обвёл взглядом комнату, останавливаясь на каждом лице на долю секунды. Его глаза, обычно такие колючие и требовательные, теперь казались плоскими, как дно высохшего колодца.

Он откинулся на спинку кресла, и кожаный чехол издал протяжный скрип.

— Всем надлежит явиться на плац к девяти утра.

В его голосе прозвучало нечто новое — не угроза, а холодная, безжалостная логика коллективной вины.

Тишина после его слов стала невыносимой.

— Что касается плена… — Гаудер медленно повторно обвёл взглядом собравшихся. — Попадание в руки красных со знаками различия вермахта и СС равносильно самоубийству. Только более… продолжительному и публичному. Личное оружие должно быть всегда при вас.

Пояснения к этой незамысловатой фразе Гаудера нам, как офицерам, не требовались.

Мы вышли из комендатуры в летящий на ветру мокрый снег. Дениц натянул воротник шинели и, прежде чем разойтись, протянул мне руку. Рукопожатие его было крепким, почти обычным, но в нём чувствовалась странная, прощальная напряжённость.

— Я думаю, ты можешь этого не делать, — сказал он тихо, глядя куда-то мимо моего плеча. — Гаудер, наверное, забыл,