Имя Твоё - Ася Богданович

костра, а ночью превратился в топкое, коварное месиво. Машина села на брюхо. Пришлось искать валежник, подсовывать под колёса обломки досок от какого-то разбитого сарая. Руки коченели, шинель мгновенно пропиталась ледяной влагой и тяжело обвисла. Лицо, не защищённое от летящей с колёс грязи, покрылось липкой, холодной коркой.

Как будто в насмешку, с тихим хлопком и запахом горелой изоляции погасла левая фара. Правая лишь тускло желтила пространство в трёх метрах перед капотом, за которым сразу начиналась непроглядная чёрная стена. Продолжать путь было чистой авантюрой.

— Герр оберст-лейтенант, дальше нельзя, — хрипло сказал один из охранников. — Съедем в сугроб и до утра не выберемся.

Я кивнул. Наступила оглушительная тишина, которую тут же заполнил вой ветра в голых ветвях и скрип снега под его напором. Мы сидели в ледяной, неподвижной коробке, постепенно выстывающей до температуры улицы. Еды не осталось. Хорошо, что были сигареты. Зажигалка чиркнула, озарив на миг усталые, запачканные лица. Дым, густой и едкий, стал единственным подобием тепла и уюта. Мы курили молча, передавая пачку по кругу, слушая, как металл кузова тихонько поскрипывал, сжимаясь от холода.

В тёмном стекле отражалось моё собственное, чумазое лицо — лицо не офицера, а измученного ночной дорогой человека, с полосами грязи на лбу и впалыми от усталости глазами. Мысли, отчаянно цеплявшиеся всё это время за цифры планов, отчётов, логистики, наконец сорвались с крючка дисциплины и поплыли в темноту. Не к Мильху. Не к конвейеру, где нужно было выжать тридцать пять процентов из ничего. А туда… в мою комнату с печкой.

Как она? Эта мысль въелась в сознание острее ледяного ветра за окном. Дениц обещал присмотреть. Я закрыл глаза, но вместо темноты увидел её — сидящей на краю моей кровати, закутанной в мой халат, слишком большой для её хрупких плеч. Её тихое «Возвращайся живым».

Охранник рядом двинулся, кашлянул. Я вздрогнул, вернувшись в ледяную реальность салона. Бежать было некуда. Оставалось только ждать рассвета, кусая губы до крови от бессилия и страха, который был куда страшнее любого гестаповца или провала плана. Это был страх не за себя. В этой новой, мучительной уязвимости было что-то, что заставляло чувствовать себя живым и совершенно разбитым одновременно. Я закурил ещё одну сигарету, стараясь прогнать образ её испуганных глаз, но он только становился чётче на фоне непроглядной тьмы за окном.

Мы проспали минут сорок, не больше: было холодно, но бензина было маловато, чтобы топить машину. Сначала небо на востоке стало светлее. Потом силуэты деревьев отделились от общего мрака, став резкими и угрюмыми. Снег перестал падать, и мир застыл в ледяном, безмолвном ожидании.

Не говоря ни слова, мы просто завели мотор. Он чихнул, захлебнулся и с третьей попытки завыл, нехотя принимая нагрузку. С одной фарой, в предрассветной полутьме, машина снова поползла вперёд, словно раненый зверь.

Дорога постепенно стала узнаваемой. Вот тот сгоревший фермерский дом с торчащей печной трубой. Вот развилка, где мы два дня назад свернули на Варшаву. Вот первые признаки промзоны — ржавые рельсы, брошенные вагонетки. Воздух, даже сквозь стекло, начал пахнуть иначе: не чистым морозом и хвоей, а гарью.

И вот он — периметр. Сначала издалека, как тонкая, грязная нитка на горизонте. Колючая проволока. Потом вышки, крошечные с этого расстояния, как спички. Сердце заколотилось.

Мы подъехали к КПП. Часовой, закутанный в шинель, с автоматом на груди, лениво вышел из будки. Его лицо было синим от холода, безразличным. Он узнал машину, узнал, наверное, и меня, но процедура была процедурой.

— Документы, герр оберст-лейтенант.

Я молча протянул папку. Мои пальцы были грязными. Он бегло взглянул на содержимое, затем кивнул. Взгляд его скользнул по моему лицу, по грязному мундиру.

— Всё в порядке?

— Застряли ночью на дороге, — сказал я, объясняя свой внешний вид.

Шлагбаум медленно пополз вверх. Мы въехали.

Первое, что я увидел, — это колонна. Длинная, нескончаемая вереница людей в полосатых робах, движущаяся от жилой зоны к цехам под конвоем. Головы опущены, шаги шаркающие, механические. Я искал глазами в этой серой массе один силуэт, одно лицо. Бесполезно. С этого расстояния было не разглядеть.

У проходной цехов я увидел знакомую фигуру в офицерской шинели. Дениц. Он о чём-то говорил с унтер-офицером, но, заметив мою машину у здания, обернулся. Слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но его жест был красноречивее любых слов. Он не отдал честь. Он просто поднял руку, ладонью в мою сторону, и коротко, уверенно кивнул. Жест охранника, докладывающего: «Всё в порядке».

Тугая пружина, что сжимала диафрагму с самой Варшавы, наконец-то ослабла. Я позволил себе короткий, сдавленный выдох.

Перед тем как идти на завод, я должен был сначала забежать к себе и привести внешний вид в порядок. Поспешно приняв душ, я переоделся и аккуратно побрился. И уже направился было в цеха, но неожиданно вспомнил, что нужно заглянуть к Гаудеру и отчитаться о делах.

Комендант, как всегда, был завален бумагами, но его приёмная оказалась пуста. Он поднял на меня доброжелательный взгляд, когда я вошёл.

— Ну, Рихтер? Как в Варшаве? — спросил он, откладывая перо.

Я отчитался коротко, по делу: встреча с Мильхом, поставленные задачи, утверждённый план. Не стал вдаваться в детали про «пока несуществующий» эшелон и норму смертности. Гаудер слушал, медленно кивая и поглаживая тыльной стороной руки свою щетинистую челюсть.

— Мне звонили, — сказал он наконец, когда я закончил. Голос его был на удивление спокойным. — Из штаба Люфтваффе. Интересовались реалистичностью плана. Мне пришлось всё подтвердить. Но знаешь: план — это одно. Его исполнение… это совсем другое. Головы легко могут полететь с плеч. Знаешь, о чьих головах речь?

— Догадываюсь, — усмехнулся я.

— Тогда действуй, — кивнул он в ответ, возвращаясь к бумагам. Разговор был окончен.

Я вышел из его кабинета и направился к цехам. Звон ключей на поясе, стук сапог по бетону — всё вернулось на круги своя. Но теперь каждый шаг отдавался в ушах не просто звуком службы, а тяжёлым, мерным боем барабана.

«Моя голова — невелика цена, а ваша и подавно, герр комендант», — мелькнуло в мыслях. Но что обещал — сделаю. Вопрос только в цене чужих жизней, которые никак не сберечь. Однако я буду стараться. Ведь она верит, что я ещё не потерян. И я, кажется, что-то обещал ей… Что-то очень важное. О том, чтобы остаться человеком. Или хотя бы кем-то в этом роде.

***

Ирину хотелось увидеть нестерпимо.