Имя Твоё - Ася Богданович

всех жителей одной деревни под Витебском сожгли. Донесли, что помогают партизанам. Загнали в два больших амбара и подожгли. Вместе со стариками, женщинами, детьми. Я сам отдавал приказ. Слышал крики, женский и детский плач — всё слышал…

— Герхард… — её голос прозвучал как стон, попытка остановить.

Но я уже не слышал. Я видел эти кадры.

— А ещё… в другой деревне, немного позже, — продолжал я тем же мёртвым тоном, — нашли в погребе девушку. Кто-то сказал, что тоже партизанка. Наши её вытащили. Солдаты… человек двадцать её насиловали. Прямо во дворе. А когда она умерла… один засунул ей в рот конфету. Зачем-то. Фантик блестел на солнце. Я… нет, я её не трогал. Потом видел, как она лежала на траве. Мёртвая. Но меня это не волновало. Знаешь, о чём я думал? — усмехнулся я. — Думал, как бы побыстрее выдвинуться дальше, а то и так из-за неё задержались.

Я наконец поднял взгляд на Ирину — посмотрел прямо в глаза, в самую их глубину, ища там то самое отвращение, которого, как мне казалось, я заслуживал сполна.

— Ну как ты теперь? — спросил я с нервной, почти болезненной усмешкой, чувствуя, что у меня пересохли губы. — Все еще любишь меня?

В комнате повисла тишина. Где-то за окном скрипнула ветка, этот звук показался невыносимо громким.

Ирина молчала.

— Что же ты молчишь? Пожалела меня тогда? А жалеть-то не за что. Ненавижу жалость, тем более я её не заслужил. Думал оправдать всё тем, что у меня жена умерла. Вот у тебя тоже все погибли — мать, отец, брат… А ты… не измазалась по горло в этой грязи и крови. Не потому что ты женщина, это сейчас не важно. Ты… ты — чёрт побери, милосердна. А я не отмоюсь никогда. Никогда, слышишь? Так что эти твои подруги на виселице — это так, цветочки, как говорится. Всего не рассказать, что было…

Ирина продолжала молчать, лишь прищурила глаза. Её лицо не выражало ненависти — ни тени того отвращения, которого я так ждал и на которое так надеялся. Я рассчитывал, что она разрыдается, что бросит мне в лицо презрение. Вместо этого она смотрела на меня так, как мать смотрит на провинившегося сына: с укором, с болью, но с той странной, необъяснимой любовью, которую не отменить никакой виной. Сын может оступиться, может совершить непоправимое, но для матери он всё равно остаётся её сыном — навсегда, до последнего её вздоха. И она не перестанет его любить, даже если весь мир отвернётся. Вот так и Ирина смотрела на меня сейчас.

— Иди спать, — сказал я, резко отворачиваясь. — Я больше не лягу. Мне надо ещё поработать.

Я достал из-под стопки бумаг тот самый отчёт, который принёс Коэн. Зажёг настольную лампу. Жёлтый круг света выхватил из темноты исписанные листы и мои руки.

Слышен был лишь тихий шорох её босых ног по полу, а затем — щелчок закрывающейся двери в спальню. Ирина ушла.

Я налил себе ещё коньяку. Рука дрожала, жидкость плеснула на столешницу, но выпить я так и не смог.

Быстрыми шагами я вернулся в спальню. Мне хотелось сказать ей, что я раскаиваюсь, что сожалею обо всём сделанном, но слова не складывались в голове. Ирина лежала, отвернувшись к стене, укрывшись одеялом с головой. Вокруг неё стояла напряжённая тишина, и слышалось только её дыхание — тихое, слишком ровное для того, кто не спит.

— Прости меня… — вырвалось шёпотом. Это всё, что я смог сказать. — Ирина, прости меня…

***

Гаудер вызвал меня к себе утром. Когда я вошёл, он даже не поднял головы — перебирал какие-то бумаги, медленно, со скучающей тщательностью.

— Мильх приедет в Варшаву завтра после обеда. Вас вызывают, — сказал он наконец. — Надо ехать.

Я выждал секунду, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно:

— К чему мне быть готовым?

— Не знаю. Ничего заранее не озвучивалось. — Комендант пожал плечами и всё же поднял на меня взгляд. — Нужно быть готовым ко всему. Возьмите пару охранников. Через час выезжаете.

— Так точно.

Цеха завода гудели, как разворошённый улей, станки выбивали неровный, надрывный ритм. Но даже на полной мощности этого было мало. Грохот стоял пустой — мы производили, можно сказать, пыль, пока русские уже давно перетащили свои заводы за Урал. У них были бесперебойные поставки, пространство, время. У нас — только этот иссякающий стук, отсчитывающий последние недели.

Поднявшись в лабораторию, я застал Ирину одну. Она даже не обернулась, когда я вошёл. Я сел за свой стол и стал механически собирать бумаги в портфель.

— Мне надо уехать, — начал я, глядя на стопку отчётов, а не на неё. — На пару дней. Меня не будет. Придётся ночевать в бараке. Дениц… о тебе позаботится.

Сделав паузу, я добавил, нарушая все мыслимые правила, выдавая информацию, за которую могли расстрелять:

— Меня вызывает заместитель Геринга.

Ирина молчала.

Я захлопнул портфель, поднялся и не выдержал. Слова сорвались — тихие, надтреснутые, полные той горечи, которую я вчера выплеснул на неё:

— Мне… будет легче, если ты что-нибудь скажешь.

Ирина глубоко вздохнула и обернулась ко мне.

— Поезжай, Герхард. Возвращайся живым.

Эти слова — простые и безоружные — ударили в самое нутро. Я подошёл и обнял её. Не порывисто, не страстно, а осторожно, как берут в руки что-то хрупкое и бесценное, что уже однажды едва не разбилось. Прижал её голову к своей груди, где под грубой тканью кителя глухо всё ещё билось человеческое сердце.

Машина вырвалась за периметр Гинке и взяла курс на запад. Два охранника в форме СС, угрюмые и молчаливые, сидели сзади. Я решил, что первую часть пути поведу сам, а потом меня сменит кто-то из них. Я смотрел в окно; пейзаж за окном менялся, повторяя вчерашний путь, но в обратном порядке: сначала лес, тяжёлый и безмолвный под снегом, потом бескрайние, мёртвые поля, затем — первые признаки разрухи. Разбитая техника у дороги, скелеты сгоревших грузовиков, покорёженные рельсы. Чем дальше от лагеря, тем чаще встречались следы старых боёв и новых бомбардировок: свежие воронки, развороченная взрывами земля, пустые, выбитые глазницы домов в деревнях. Воздух, даже сквозь закрытое стекло, казался пропитанным гарью и пылью. Не той древней, вросшей в стены гарью лагеря, а свежей, тревожной.

Сама Варшава встретила нас молчанием. Не мирным, а гнетущим, зловещим. Город-призрак.