Имя Твоё - Ася Богданович

Голос прозвучал глухо, и я не стал его подкреплять ни жестом, ни вздохом. Вместо этого принялся расстёгивать ворот кителя — пальцы слушались плохо. Китель тяжело упал на спинку стула, и железный крест, приколотый к сукну, на одно мгновение поймал красный отблеск огня, дрогнул и тут же погрузился в тень, словно его и не было вовсе.

Я зашёл в свою комнату и достал коробку, которую привёз ей из Варшавы. Вернулся, протянул Ирине:

— Это тебе.

Она подняла на меня глаза — медленно, будто не веря, что я говорю всерьёз. В них мелькнуло удивление, робкое и чуть испуганное, словно я протягивал ей не подарок, а нечто запретное. Потом Ирина опустила взгляд и принялась разворачивать бумагу — с той церемонной, почти забытой медлительностью, с какой трогают старые письма.

Коробка открылась бесшумно.

На тёмном бархате лежали три вещи. Первой лежала расчёска — вырезанная из цельного камня мутно-зелёного цвета, с тонкими прожилками, которые вились по поверхности, словно окаменевшие морские волны, застывшие на самом гребне. Рядом с ней поблёскивало маленькое зеркальце в серебряной оправе — тусклое, с мелкими царапинами на ободе, но ещё живое, ещё готовое отражать лица. И третьим — браслет, похожий на часы: серебряные звенья плотно смыкались вокруг плоского овала, где вместо циферблата и стрелок чернел глубокий, тёмный камень. Он не отражал света — напротив, втягивал его в себя жадно и молча.

Ирина разглядывала их, не прикасаясь. Потом медленно подняла на меня глаза. Губы её были плотно сжаты, бескровные, будто она сдерживала не слова, а целую бурю, готовую вырваться наружу.

— Зачем ты мне это даришь? — спросила девушка, голос её дрогнул, выдавая что-то живое и ранимое.

— На память обо мне, — сказал я. Не было смысла в красивых словах.

Глава 8. Что делаешь, делай скорее

Лютый январский мороз не отступал, но в дневные часы его стальную хватку начинало теснить иное холодное течение — промозглое, сырое, пробирающее не до кожи, а до самого нутра. Воздух словно пропитался влажной тяжестью предчувствия, и дышалось теперь ещё тоскливее.

Я сделал всё, чтобы выполнить собственный план. Выработку на заводе удалось ненадолго поднять — но это была не работа, не труд, а самая настоящая агония: люди двигались, как заведённые куклы. Мильх звонил первое время каждый день. Его голос в трубке скрипел, он вычитывал меня за малейшее несоответствие плану, за каждую недовыданную деталь, за каждую пропущенную минуту. Несколько раз под вечер он обещал меня расстрелять. Я отвечал, что расстрела не боюсь. И это было правдой, ведь пуля теперь казалась милостью.

А потом звонки неожиданно прекратились.

Несколько дней я не понимал, что происходит. Я ведь не собирался отступать от намеченных действий, не менял тактики, не давал слабины. Но в мире за пределами лагеря, видимо, случилось что-то, о чём мне не сообщали. В последующие дни снабжение оборвалось окончательно. Связи тоже почти не было. Я остался один с пятью сотнями вновь прибывших узников, которых нечем было кормить.

Я, как и обещал себе, каждый день ходил к Гаудеру и выбивал хотя бы скудный паёк, хотя бы баланду, хотя бы сухарь на десятерых. Но всё равно они умирали. Десятками каждый день.

Печи крематория работали и днём, и ночью. Из труб валил густой, жирный дым — он не поднимался свечой, как бывает от хорошего огня, а стлался низко над землёй, липкий и не желающий рассеиваться. За колючую проволоку, за овраг продолжали сбрасывать тех, кого сжечь не успевали. К счастью — если здесь вообще могло быть место для такого слова, — мороз милостиво сковал разложение. Смрада почти не было. Только ледяная, безмолвная гора тел, которая росла с каждым днём, становясь всё выше и выше.

Снабжение охранников и лагерных офицеров также сошло на нет. Началось воровство с полупустых складов, участились случаи дезертирства. Часовые на вышках часто отсутствовали по ночам. В воздухе витало одно: ждали русских. О сдаче почти не говорили — не из фанатизма, а от животного страха перед пленом и растерянности. Офицеры в курилках строили наивные планы, будто слова «я просто солдат, выполнявший долг» могли стать оправданием в дальнейшем. У иных ещё теплилась ребяческая надежда: вот-вот в Ставке соберут волю в кулак, нанесут сокрушительный удар и отбросят фронт. Но всё это было самообманом, детским лепетом на краю пропасти.

Так выглядел крах Великой империи, в которую мы так слепо верили. Третий рейх агонизировал, и с ним умирало всё: теории расового превосходства, завоёванная Европа, блестящие знаки отличия, сам миф о непобедимости — всё это в ближайшие дни должно было превратиться в пыль.

Ирина жила у меня. Я не афишировал это — и, как ни странно, казалось, что никто не замечал её присутствия за стенами моей комнаты. Впрочем, всем уже было не до того. Офицеры и охранники, ещё недавно зоркие на каждое нарушение, теперь думали только об одном: где достать еду и как раздобыть сигареты. Табак стал дороже патронов. Кусок хлеба — дороже гордости.

Я возвращался в свою комнату глубоко за полночь, когда лагерь уже затихал в том давящем молчании, которое бывает перед большим концом. До темноты я оставался на заводе и делал всё возможное, чтобы производить снаряды из того скудного сырья, что ещё теплилось на складах. Мы пытались отправлять их на запад, туда, где ещё оставалась хоть какая-то вера в возможность удержать фронт. Несколько вагонов с готовой продукцией разбили советские самолёты прямо на перегоне, в чистом поле, — всё разворотили в щепу, и металл пропал даром. Но кое-что всё же удавалось переправлять. Эшелоны уходили в ночь, и я провожал их взглядом.

А потом, когда глохли моторы и заводская труба переставала дымить, я шёл к себе, правда почти не видел Ирину бодрствующей — лишь очертания под одеялом, тихое, ровное дыхание во сне, иногда приоткрытые губы, иногда рука, свесившаяся с постели. Но несколько раз она дожидалась меня. И в эти последние дни я был с ней близок.

Эта близость поначалу казалась болезнью, аномалией, чем-то противоестественным. Как может жить в тебе страсть, когда знаешь, что остались считанные часы? Когда за окном — гора замёрзших тел? Как можно желать женщину, когда завтра — пустота, послезавтра — быть может, стена и автоматная очередь?

Но эта страсть жила. Тлела внутри, не сгорая, не ослепляя, а ровно и глухо, как уголёк под толстым слоем пепла. Как странное,