Имя Твоё - Ася Богданович

— Сотни жизней. Они были здесь, за этими стенами. Они умирали каждый день. Человеческая жизнь превыше всего, Герхард. Всё остальное — наши страхи, наша совесть, даже наша любовь — становится просто шумом.

— Он помог тебе, — я не спрашивал, а утверждал. — Этот еврей. Одна бы ты никогда не справилась. Это был продуманный побег, а не порыв отчаяния. Пока я верил в нас, вы планировали это.

— Да, — выдохнула она и наконец обернулась. Её лицо было бледным, осунувшимся, но глаза горели тем странным чистым огнём, который я впервые увидел в ней тогда, в самом начале. — Он помог. Я только отдала ключи.

Моя последняя опора с треском обломилась и рухнула в пустоту.

— Всё предано ради тебя, — сказал я сорвавшимся, низким и надтреснутым голосом. — Не только страна. Я предал самого себя. Все идеи, которые когда-то казались такими ясными. Все принципы, на которых стояла моя жизнь. Я начал сомневаться во всём, потому что твоя правда казалась чище и благороднее. Оправдывал чувства к тебе, хотя они были преступлением против моего мира. Всё это рухнуло из-за веры в твою честность, в то, что твоя любовь — единственное настоящее, что осталось в моей жизни.

Она смотрела на меня с невыносимой болью. Я не выдержал её взгляда. Опустился на стул, уткнулся лицом в ладони. Всё тело ныло, испытывая полное, окончательное опустошение.

— Я сейчас пойду к Гаудеру, — проговорил я сквозь пальцы. — Маузер уже указал на меня. Они ищут виноватого. Им нужна будет громкая казнь, чтобы прикрыть собственный провал. Меня расстреляют. Возможно, не откладывая, прямо у комендатуры. — Я поднял голову, пытаясь встретить её взгляд. — Слушай меня внимательно. Сиди здесь. Не выходи. Сначала найду Дёница. Если не вернусь через час — значит, всё кончено. Тогда тебе надо будет уходить. Дёниц… он поможет. Он знает, что ты для меня значила.

— Герхард, — она произнесла моё имя тихо. — Я всё решила. Ты скажешь Гаудеру, что крепко спал после вчерашнего. Что я взяла ключи, пока ты не видел. Что ты ничего не знал. Так всё и было, в конце концов. Ты не знал.

— Ты слышишь себя? — Я встал, и голос мой набрал силу, в нём зазвучала почти ярость от её наивности. — Им нужна виселица! Тебя, русскую, которая спала с офицером и украла ключи, повесят на глазах у всех, даже думать не станут.

— Я понимаю! — её голос впервые дрогнул. — Я прекрасно понимаю! Я готова…

Ирина сделала паузу.

— Прости меня… Прости, что причинила тебе такую боль. Я знаю, эту рану уже не зашить. Ничего не поделаешь. Но это был мой выбор. И я готова за него отвечать.

И тут она сделала движение, от которого я вздрогнул. Ирина медленно, почти неосознанно, развернулась ко мне и прижала обе руки к низу живота. Не защищаясь, не закрываясь, а как-то иначе — с какой-то странной, инстинктивной нежностью.

В голове у меня что-то щёлкнуло. Мир замер, а затем обрушился с новой, невыносимой силой. Острая, слепая боль пронзила всё тело.

— Ты… — я не мог выговорить слово. — Ты беременна?! — наконец вырвалось у меня.

Ирина закачала головой, и слёзы, которые она сдерживала, видимо, все эти минуты, наконец хлынули потоком. Они безжалостно текли по её лицу.

— Я… я точно не знаю. Месяц назад всё остановилось. Я стала чувствовать себя по-другому. — Она смотрела на меня сквозь слёзы, и в её взгляде теперь был обычный человеческий страх. — Герхард, прости меня… Прости за всё. Ничего уже не изменить… Всё так чудовищно сложилось. Я не врала тебе ни в чём. Я люблю тебя больше жизни. Клянусь тебе. Но я не могла поступить иначе…

Она разрыдалась, наконец позволив себе эту слабость. Её тело содрогалось. Я стоял перед ней, и всё, во что я верил, всё, что ненавидел, всё, что любил, — смешалось в один сплошной, неразрешимый узел боли, вины и пронзительной, невыносимой нежности.

Я ещё несколько минут сидел молча, глядя на свои руки. Эти руки, которые столько оружия держали, теперь дрожали, как у старика.

— Никуда не выходи. И запри дверь, — сказал я, не поднимая на неё глаз. Голос прозвучал чужим.

— Герхард! — крикнула она мне вслед.

Я вышел, не оглянувшись.

День был серым и низким, небо висело грязным пологом. Плац, обычно звенящий от шагов и окриков, теперь походил на бредовый сон. Охранники, с лицами, искажёнными пьяной яростью или пустым безразличием, волокли из полуоткрытых бараков тех, кто не смог уйти, — скелетов в полосатых робах, уже не способных даже стонать. Приклады винтовок глухо стучали по головам, по костлявым спинам. Это была бойня, тупая и бессмысленная, последний акт жестокости системы, которая уже умерла, но чьи рефлексы ещё дёргались.

Некоторые офицеры, собравшись у штабного крыльца, уже распивали остатки шнапса. Их смех, громкий и истеричный, резал воздух, странно диссонируя с приглушёнными хрипами и ударами. Я прошёл мимо, не глядя.

Недалеко от ворот, в грязном снегу, лежало тело. Молодой ещё человек, в разорванной робе, прижавший к груди руки, будто застыл в последней молитве. Я узнал его. Это был тот самый еврей. Лицо его, обращённое к свинцовому небу, застыло не в выражении боли даже, а какого-то удивлённого, почти детского недоумения. Жестокая ирония — он не ушёл с теми, кого сам же и спас. Он остался здесь. Этот тщедушный паренёк, к которому я так ревновал Ирину, которого ненавидел и над которым смеялся, тот, кто трясся от одного моего взгляда, оказался в сотни раз смелее меня самого. Я постоял над ним, и мне показалось, что я прощаюсь с ним, как на похоронах своих товарищей. Я опустился на колено и провёл рукой, закрывая его глаза. Потом развернулся и пошёл в комендатуру.

Гаудер сидел уже один в своём кабинете. Он спустил очки на переносицу, оглядел меня поверх стёкол, но ничего не сказал.

Я сел напротив, не дожидаясь приглашения. Молча расстегнул кобуру, вынул пистолет и положил его на стол между нами, подтолкнув пальцами к коменданту. Металл глухо стукнул по дереву.

— Ты можешь пристрелить меня прямо сейчас, — сказал я, глядя ему в глаза.

Гаудер