Имя Твоё - Ася Богданович

сводами, ещё витал призрак жизни — запах металла, масла, человеческого труда. Но скоро не останется и этого. Я медленно направился в лабораторный корпус, чтобы изъять и уничтожить последние бумаги, которые там ещё оставались.

Каждая ступень лестницы отзывалась в душе глухой, тяжёлой болью. Я вспоминал, как когда-то взлетал по ним, одержимый дерзкими замыслами и наивной верой в своё великое дело; как потом поднимался в томительном нетерпении, стремясь поскорее увидеть Ирину; и как в последние призрачные дни брёл наверх медленно, с надрывом и почти с безмолвной скорбью.

Я толкнул дверь лаборатории и невольно отшатнулся. За столом, на своём обычном стуле, сидел Коэн.

— Ты что здесь делаешь?! — вырвалось у меня. — Почему не ушёл со всеми?

— Я, господин директор, с ночи здесь. Дела… все дела, — его голос был сух и спокоен. — Заполнил последние пробы. Будете в журнал переносить?

Я тяжело вздохнул и опустился на стул напротив — силы внезапно покинули меня.

— Все, кто не успел убежать, убиты, Коэн. Все…

— Знаю, господин директор. Знаю, — медленно кивнул он. — Но было не до этого. Эти новые, молодые… всё равно могут песку подмешать. Кто проверит?

Я не выдержал его взгляда и отвернулся.

— Где Ирина? — вдруг спросил старик, возвращаясь к реальности.

— Уехала. Час назад.

Коэн что-то прошептал на иврите — медленно, торжественно.

— Вы, кажется, были в неё влюблены, — произнёс он тихо, по-стариковски улыбаясь.

Я ничего не ответил. Просто смотрел на этого старого, седого, упрямого человека, добровольно оставшегося посреди опустевшего царства мёртвых.

— Сиди тут, Коэн. Я выведу тебя, как только будет возможность.

— Мне уже никуда не дойти, герр директор. Мне почти семьдесят. А умирать на плацу от удара приклада… у меня нет к этому вкуса.

— Завод сейчас взорвут, Коэн. Сапёры уже пришли, русские на подходе. Ты погибнешь здесь.

— Ничего, — он махнул рукой, в этом жесте была вся его уставшая от жизни мудрость. — Я бы уже хотел повидаться со своей семьёй. Они давно ждут меня.

Я смотрел в его глаза. Глаза, повидавшие целую эпоху, долгую, извилистую, наверное, удивительную жизнь. И эта жизнь должна была оборваться здесь, сейчас, в этом кабинете, где на столе мирно стоял старенький эмалированный кофейник.

— Сделаешь кофе, Коэн? Пока я бумаги соберу, — сказал я, и голос мой сорвался.

— Конечно, господин директор. Пара минут.

Я механически складывал в портфель папки с отчётами, ставшими теперь никому не нужными, и из последних сил сжимал губы, дыша глубже, чтобы только сдержаться. Коэн вернулся и поставил на стол дымящийся кофейник. Я сам разлил густую чёрную жидкость в две фарфоровые чашки. Коэн поднял свою вверх, словно кубок.

— Прощайте, герр Рихтер, — торжественно произнёс он.

— Скоро увидимся, старик, — тихо ответил я.

На выходе, у проходной, я остановился перед сапёрами.

— Начинайте. И там… там человек в лаборатории. Приказываю не трогать его, он работает.

Один из них криво усмехнулся, оскалив жёлтые зубы:

— Герр оберст-лейтенант, ваш человек сейчас взлетит на воздух. Не беспокойтесь.

***

Русские пришли спустя два дня после того, как мы взорвали завод. Снег, засыпавший пепелище и кровь на плацу, теперь был утоптан и почернел от сапог и гари. Они подошли точно с восточного направления — серой, беззвучной стеной в утренней дымке. Мы разглядели их с вышек, а перед ними и за ними — силуэты танков Т-34. Я насчитал шестнадцать штук.

Странное, леденящее душу безмолвие повисло в воздухе. Они не стреляли. Танки медленно, методично разворачивались, занимая позиции по периметру колючей проволоки. Расчёт был ясен: они надеялись, что в лагере ещё есть пленные, которых можно освободить. Иначе всё кончилось бы за пять минут — танки смели бы наш жалкий заслон одним залпом.

Мы соорудили нечто вроде оборонительного рубежа в центре лагерной площади — баррикаду из старых металлических конструкций, ящиков и разбитой аппаратуры. Сзади мы упирались в кирпичную стену комендатуры. Всего нас оставалось меньше пятидесяти человек: горстка охранников да несколько старших офицеров вроде меня.

— Идут! — кто-то не выдержал, и тишину разорвал первый, нервный выстрел.

Русская пехота пошла в атаку. Бесшумные тени в шинелях, а некоторые в белых маскхалатах, отделились от танков и поплыли к проволоке. Наша оборона ожила судорожной, беспорядочной пальбой. Треск карабинов, глухие удары пулемётов MG-42 — их «косящий» звук тут же привлёк шквальный ответный огонь.

Возле меня почти сразу упал Херц, схватившись за шею. Когда он убрал руку, я увидел: из-под пальцев хлестала алая струя. Он не кричал, а только хрипел, протягивая окровавленную руку.

Я прижался к ледяной металлической балке, целясь из винтовки. Мир сузился до мушки, плывущей от одной серой фигуры к другой. Выстрел — отдача в плече, и фигура осела. Воздух гудел от пуль, с визгом рикошетивших от металла. Запах гари, пороха, крови и ледяной свежести смешался в одну тошнотворную смесь.

— Маузер! К пулемёту! Почему молчишь?! — перекрывая грохот, заорал Гаудер.

Но ответом была тишина. Маузер больше не мог стрелять. Он лежал на снегу в двух шагах от меня — с аккуратным, ещё дымящимся отверстием чуть выше переносицы. Лицо его в одно мгновение утратило всё человеческое, обмякло, расплылось, освобождённое от последнего напряжения мускулов. Я посмотрел на него и отвёл взгляд, ничего не почувствовав.

В этот миг наша самодельная крепость содрогнулась от нового удара. С фланга, где оборона была слабее всего, хлынула свежая волна атакующих. Взрыв вражеской гранаты расколол воздух — офицера, стоявшего слева от меня, отбросило назад, и он замер в неестественно скрюченной позе. Я машинально подхватил чей-то автомат, валявшийся в снегу, — патронов оставалось на несколько секунд стрельбы.

Бой превратился в хаотичную резню. Русские уже ворвались на баррикаду. Кое-где завязалась рукопашная — стреляли в упор, кололи штыками, крушили прикладами. Сквозь общий гул я различил отчаянные крики «Сдаюсь!» на немецком, но они тонули в ревущем безумии боя.

Я отстреливался, почти не целясь, и отползал к стене комендатуры. Дыхание стало раскалённым, рваным. Пистолет в кобуре тяжёлым грузом бил по бедру, напоминая, что конец близок. Ещё немного, ещё чуть-чуть — говорил я себе.

Последняя очередь ушла прямо в широкое лицо советского солдата, возникшего передо мной, будто из ниоткуда. Защёлка затвора, застывшего в заднем положении, прозвучал как приговор. Я швырнул автомат в сторону, судорожно расстегнул кобуру. Рука обхватила знакомую рукоять «Вальтера».

Я прислонился спиной к