Имя Твоё - Ася Богданович

Я прекрасно понимал: это не забота. Это была часть сценария, тщательно отрепетированная постановка. Нам предстояло предстать перед судом и прессой не как измождённые, со следами побоев узники — вызывающие если не жалость, то хотя бы сомнение. Мы должны были выглядеть как опрятные, собранные, контролируемые военные преступники, чья вина выглядела бы очевидной, неприкрытой, не вызывающей ни тени колебаний у тех, кто выносил приговор.

***

Воздух в зале был густым, спёртым от дыхания многих людей и навязчивого запаха американского одеколона. Высокие окна, затянутые матовой тканью, пропускали внутрь лишь скупой, неохотный свет. Он падал ровными, почти осязаемыми столбами, в которых медленно кружились бесчисленные пылинки. А сверху, из-под самого потолка, яркий верхний свет выхватывал центральное пятно — единственное место в зале, куда были устремлены все взгляды. Там стоял простой, ничем не примечательный деревянный стул.

Меня пригласили присесть на него. Я старался держать спину прямо, как и полагалось офицеру, даже в таком положении, под взглядами сотен чужих глаз. Хотя сломанные рёбра каждый раз предательски напоминали о себе, не давая до конца выпрямиться, и любое движение отдавалось глухой, ноющей болью в боку.

На мне была моя старая форма — та самая, в которой меня взяли в плен много месяцев назад. Теперь она висела мешком, бесформенно облекая истощённое голодом и побоями тело.

За моей спиной, у стены, на скамьях сидели другие обвиняемые — сгорбленные, поникшие, с табличками на груди. У каждого был свой номер. На моей груди, на уровне сердца, болталась картонная табличка с цифрами: «39».

Зал был полон. На скамьях вдоль стен теснился офицерский состав — американские и британские мундиры с начищенными золотыми пуговицами, несколько французских военных в плохо сидящей форме. Отдельные ряды занимали гражданские в тёмных, почти траурных костюмах: следователи и «консультанты» из управления по делам военнопленных — люди с бесстрастными лицами, которые редко открывали рты, но постоянно что-то записывали в длинные блокноты.

В углу мерно щёлкал затвором фотограф в клетчатом пиджаке, то и дело меняя кассеты. Рядом, на тяжёлой треноге, под чёрным суконным чехлом возвышалась кинокамера. Снимали для хроники, которую потом будут показывать в союзнических странах перед началом киносеансов, между новостями о погоде и рекламой кофе.

В центре за длинным, покрытым сукном столом восседали члены суда — полковники с нашивками, стриженные под машинку, с тяжёлыми челюстями и цепкими взглядами. Справа от них, ближе к публике, расположился государственный обвинитель — военный прокурор с усами и зачёсанными назад волосами. Он не смотрел ни на обвиняемых, ни на публику — только в свои бумаги.

А рядом со мной, всего в двух шагах, сидел переводчик. Молодая женщина в очках с тонкой металлической оправой, с модной химической завивкой на голове. Она старательно прижимала к коленям блокнот и иногда поднимала на меня глаза. Было в этой близости что-то невыносимо унизительное. Не в том, что она женщина, а в том, что я — бывший офицер, солдат, ещё недавно командовавший людьми, — теперь полностью зависел от неё. От того, насколько точно она передаст мои фразы. От того, каким тоном их произнесёт.

Процедура началась. Голос судьи — громкий, металлический, лишённый всякой интонации — заполнил весь зал, отражаясь от высоких потолков и гасясь в тёмных углах. Казалось, сам воздух задрожал от этой официальной, неотвратимой силы.

— Назовите ваше полное имя, — произнёс председатель суда, посмотрев на меня.

Переводчик переводил последовательно, фраза за фразой. Мы должны были терпеливо дожидаться перевода, даже если понимали сказанное по-английски. Таков был порядок.

— Герхард Фридрих Вильгельм Рихтер, — ответил я.

Переводчик ровным, механическим голосом повторил мою фамилию по буквам.

— Сколько вам лет?

— Тридцать четыре.

— Ваша национальность?

— Немец.

— Где вы проживали до войны?

— В Берлине.

Судья сделал короткую пометку в своём блокноте, опустив голову, и продолжил:

— К каким войскам вы относились и с какого года?

— Сухопутные войска вермахта, с 1939 года.

Затем слово взял обвинитель. Американец, который говорил так, будто у него во рту и вправду была горячая картошка, — та самая манера, о которой среди пленных ходили насмешливые легенды. Глотая окончания, растягивая гласные и проглатывая согласные, он излагал обвинение с таким видом, будто сам язык был ему в тягость. Мне тогда показалось, что это не просто акцент, а настоящее пренебрежение к собственной речи.

Он перечислял деревни, названия которых я уже плохо помнил, перевирал их на чужой лад: Гнединка, Озеряны, Вершина. Цифры падали одна за другой — 64, 38, 42. «Мирные граждане», «зверски замучены», «расстреляны»…

Я смотрел на свои ладони, сложенные на коленях. Старая, потрескавшаяся кожа, грязь под ногтями, въевшаяся так, что уже не отмыть. Иногда я поднимал глаза на переводчика — она сидела неподвижно, лишь её губы шевелились, перекладывая тяжёлые мучительные фразы на мой родной язык.

После того как обвинительное заключение было зачитано до конца, председатель суда поднял глаза на меня и задал формальные, давно заготовленные вопросы.

— Подсудимый, вы признаёте себя виновным?

Я выждал, пока переводчик закончит. Затем, стараясь говорить спокойно, уточнил:

— В чём именно?

Переводчик перевёл. В зале на мгновение стало тише. Председатель, чуть наклонив голову, повторил, выделяя каждое слово:

— В предъявленных вам преступлениях, изложенных в обвинительном заключении.

— Я выполнял приказы командования в условиях военного времени, — переводчик бегло перекладывал сказанное мной на английский. — Своими действиями я способствовал ведению войны моей страной. Я осознаю всю тяжесть содеянного, но виновным себя не считаю.

Тишина стала гуще. Ни возмущения, ни ропота. Только камера чуть слышно жужжала где-то справа, фиксируя каждое моё слово для будущей хроники. Я перевёл дыхание и заметил, как переводчик на мгновение задержал на мне взгляд — без осуждения, без сочувствия, скорее с холодным любопытством. Судья что-то пометил в своих бумагах. Процесс продолжался.

Детальный допрос начался с эпизода в Гнединке. Обвинитель не просто задавал вопросы. Он зачитывал показания, потом передавал бумаги переводчику, и она зачитывала их ещё раз на немецком.

— Вот выдержка из акта Чрезвычайной государственной комиссии СССР по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков от 15 ноября 1942 года. «...В сарае усадьбы колхоза им. Кирова обнаружены тела 38 человек, в том числе 6 детей в возрасте от 3 до 12 лет. Смерть наступила в результате удушения дымом». Подписи: председатель сельсовета, врач, три местных жителя. Вы подтверждаете, что ваша часть действовала в этом районе в указанный период?

— Подтверждаю. Мы