Имя Твоё - Ася Богданович

отказывался слушаться. Я перечитывал одну и ту же страницу по пять, по шесть раз, слова распадались, смысл ускользал, хотя раньше я читал много и запоминал прочитанное без особых усилий. Когда я наконец снова научился читать по-настоящему, вникая, а не водя глазами по строчкам, — я начал понемногу разрешать себе думать об Ирине, будто это как-то было связано. Сначала маленькими дозами: вспомнил — и тут же затушил. Но иногда она прорывалась в моих воспоминаниях с такой неистовой, сокрушительной силой, что я не мог дышать. Наше знакомство, тот первый взгляд. Как мы были вместе — часы, дни, месяцы, уместившиеся в одно тёплое, бесконечное мгновение. Дыхание перехватывало, сердце начинало биться. А потом — наше расставание. Я поднимался на койке, садился, опускал лицо на колени, сжимал голову руками, и тогда, в этой позе, в этой тишине приходили самые тревожные, самые чёрные мысли…

Поздней осенью 1950 года меня вызвали в административный корпус. Войдя в кабинет, я увидел за столом представителя администрации тюрьмы — мужчину лет тридцати, сухого, подтянутого, с прямым длинным носом и глубокой складкой между бровей. Рядом с ним сидел переводчик, а чуть поодаль — мой адвокат, заметно постаревший за эти годы: спина его сгорбилась, голова стала совсем седой, а лицо покрылось старческими пятнами коричневого цвета.

Мне приказали сесть. Офицер, не поднимая глаз, достал из моего дела листок, мельком взглянул на меня и спокойно зачитал:

— Герхард Рихтер, на основании указа Верховного суда вам передаётся акт о помиловании. Ваш срок считается отбытым. Вы получите средства на дорожные расходы для возвращения домой. Пока можете вернуться в камеру.

Услышав перевод сказанного, я посмотрел на адвоката — откровенно говоря, не очень-то поверив в услышанное. Адвокат молча кивнул. В его взгляде читалось какое-то странное, трудноуловимое выражение — может быть, облегчение от того, что его тягостная, многолетняя обязанность наконец завершена.

«Пять лет. Пять лет одиночества, молчания, голода и боли. И вдруг — дверь открывается, и ты снова свободен. Ведь не было ни слухов, ни надежды, ни намёка. «Свобода». Этой свободы я боялся больше всего на свете. Больше, чем петли. Больше, чем бесконечного срока. Там, за стенами, был мир, в котором я проклят и изгнан. Мир, где не осталось ничего моего. Мир, где я не знал, как дышать, как сделать первый шаг».

— Можете идти, — повторил офицер, поднимая глаза.

Я поднялся. Вышел из кабинета под конвоем. Вернулся в свою камеру. Дверь с лязгом закрылась. И только тогда, в полной тишине, на меня нахлынуло.

Руки дрожали мелкой, старческой, неконтролируемой дрожью, которая шла из самой глубины, выворачивая наизнанку всю ложную стойкость, весь ложный покой, которым я окутывал себя эти годы. Я смотрел на эти трясущиеся, исхудавшие руки с синими прожилками, на пальцы, которые когда-то сжимали офицерский пистолет.

«Кто ты?» — беззвучно спросил я их. «Что от тебя осталось?»

Проклят и ненавидим всеми. Победителями — за необдуманную жестокость. Своей страной — за то, что проиграл. Новой Германией, возникшей на руинах, — за позорное прошлое. Я потерял всё в этом мире.

И тогда, сквозь ледяную муть страха неизвестности, сквозь дрожь и пустоту, прорезалась одна-единственная, острая мысль. Единственная нить, за которую могло зацепиться это внезапно освобождённое, но совершенно потерянное существо.

«Смогу узнать — жива она или нет. Может… может, она ждёт меня».

Сердце переполнилось тёплым, щемящим чувством, которого я не испытывал годами. Я сжал трясущиеся кулаки, пытаясь остановить дрожь. Она не прекращалась, шла изнутри, но теперь — из-за безумной искры чего-то, что теперь смело называлось надеждой.

В ту ночь я думал об Ирине бесконечно. Позволил себе всё. Радовался воспоминаниям, любил, желал, видел перед собой нашу семью, проклинал себя, а потом хоронил её... За эту ночь я прожил целую жизнь — каждую минуту, каждый взгляд, каждое прикосновение.

***

Нас, помилованных, погрузили в товарные вагоны, на этот раз переоборудованные под перевозку людей. Выдали на дорогу: стёганые ватники, шапки, ботинки на толстой подошве. Не знаю, из гуманности или чтобы не замёрзли по пути и не испортили отчётность. Вид у нас был странный: не пленные, не свободные, а какие-то промежуточные существа в чужой, грубой одежде.

Ехали долго, с бесконечными пересадками. Составы шли медленно, пропуская все другие эшелоны.

До Мюнхена я добрался на переполненном пригородном поезде, больше похожем на трамвай. Люди в вагоне — измождённые, в поношенной одежде — молча расступались, узнавая в моём ватнике и опущенных глазах «того самого», вернувшегося. Никто не смотрел в глаза. Никто не спрашивал. Было тихо. Слышался лишь перестук колёс да тяжёлое дыхание пассажиров — они жались от меня, словно я нёс в себе чуму.

На вокзале в Мюнхене я стоял как столб, не зная, куда идти. Шум, гомон, суета — всё это обрушилось на меня после тюремной тишины, оглушая и вызывая панику. Люди бежали по своим делам, спешили к поездам. А я застыл посреди этого потока жизни, не понимая, как в него влиться. Дом находился километрах в тридцати от центра города. Последний отрезок пути.

Я решил пройти его пешком по разбитой дороге, мимо полуразрушенных ферм и зарастающих полей. Ноги, отвыкшие от долгой ходьбы, горели и подкашивались. Ватник стал тяжёлым и потным, натирал плечи, давил на спину. Но это физическое сражение было ничем по сравнению с тем, что творилось внутри.

С каждым шагом страх нарастал, сжимая горло. Я боялся не усталости, не дороги. Я боялся того, что найду в конце.

В голове крутились одни и те же мысли, заезженные, как испорченная пластинка: «Она не могла выжить. Что я буду делать, когда найду её мёртвой? Её высохшее тело. Как я это переживу?» Страшные картины рисовало воображение — одна чудовищнее другой, одна невыносимее другой.

Но ноги несли вперёд сами, подчиняясь слепому, животному инстинкту — вернуться в свой дом.

К раннему утру я добрался до леса. Ноги, казалось, отяжелели, как свинец, каждый шаг давался с трудом. Но я шёл, почти не чувствуя усталости — её теснила другая, более страшная тяжесть, сковавшая душу.

Я вышел на лесную дорогу, ведущую к дому моей бабушки. Она была всё той же, что и много лет назад: узкой, петляющей меж сосен. Я знал её с детства — помнил, как бегал по песку в сандалиях, которые смешно и задорно скрипели при каждом шаге. Тогда мне казалось, что этому скрипу не будет конца, что у дороги нет предела, как нет конца и моей собственной