Имя Твоё - Ася Богданович

— Операцию? — Прокурор сделал театральную паузу, неторопливо погладив свои аккуратно подстриженные усы, и обвёл взглядом зал, будто приглашая зрителей оценить абсурд только что услышанного. Затем снова повернулся ко мне, впившись глазами. — Скажите, подсудимый, трёхлетние дети могли представлять собой угрозу для вашей боеспособной части?

В зале прошелестело возмущение — негромкое, сдавленное, похожее на вздох толпы, которая с трудом сдерживает себя. Кто-то на задних скамьях нервно кашлянул, кто-то заскрипел стулом. Я заметил, как переводчик опустила глаза и плотнее сжала губы.

— Сомневаюсь, что даже трёхлетние РУССКИЕ дети могли представлять для нас какую-либо угрозу, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Но деревня поддерживала партизан. Укрывала их. Поставляла продовольствие. Это делало всех её жителей соучастниками. Мы действовали по принципу коллективной ответственности. Это было стандартной практикой антипартизанской борьбы, утверждённой в директивах Верховного командования.

Мой ответ был переведён. Судьи что-то записывали — карандаши ровно шуршали по бумаге, не умолкая ни на секунду. Председатель поднял на меня глаза и посмотрел долгим, тяжёлым взглядом, будто пытался разглядеть что-то за моими словами, за моей выправкой, за самим номером «39» на груди.

Затем перешли к периоду работы на заводе. Прокурор зачитал показания двух бывших узников. Фамилии, номера лагерных личных дел, даты. Их слова звучали чужими — искажёнными, переломленными сначала через перевод с русского на английский, потом с английского на немецкий, а возможно, и через нужды следствия. Но суть оставалась до боли знакомой: голод, холод, издевательства охраны, смерти от истощения.

— Вы отрицаете, что на заводе, располагавшемся на территории лагеря «Гинке», использовался труд заключённых?

— Не отрицаю. Это была санкционированная государством практика использования рабочей силы.

— А личный расстрел вами рабочего цеха в ноябре 1944 года за «умышленную порчу продукции»? — прокурор выделил голосом каждое слово. — Вы отрицаете этот факт?

— Саботаж на военном производстве в условиях тотальной войны является диверсией. Наказание должно было быть немедленным и показательным для остальных. Это обеспечивало дисциплину и выполнение плана.

Прокурор на мгновение замер, затем полез в папку и извлёк лист бумаги — пожелтевший, с выцветшими чернилами, знакомый до каждой помарки.

— Это ваша подпись? — спросил он, в его голосе прорвалось сдерживаемое торжество.

Мне подали документ о селекции. Тот самый. Единственный, который я тогда подписал у Гаудера. Я узнал его сразу, хотя прошли месяцы, целая жизнь.

— Да, это моя подпись.

— Вы обычно читаете документы, прежде чем подписываете?

Я медленно поднял глаза на переводчика. Она смотрела на меня в упор, не отводя взгляда. Чувство было такое, будто этот вопрос задан не для протокола, а ради унижения. Я вздохнул — неглубоко, сдавленно, — и ответил, по старой офицерской привычке выбросив вперёд подбородок:

— Ja wohl.7[1]

Гул в зале стал громче. Судья постучал по столу, восстанавливая порядок. А я вдруг понял, что это «Ja wohl» было, пожалуй, самым лучшим моим ответом за весь день.

Этот суд не был единым актом — с завязкой, кульминацией и скорым приговором в финале. Он оказался процессом в самом полном, самом тягостном смысле этого слова: медленным, утомительным, изматывающим нервы театром, который растянулся на долгие шесть недель. Заседания шли то день за днём, без передышки — и тогда сознание мутнело от обилия имён, дат, показаний и бесконечных «подтверждаете ли вы». А то вдруг прерывались на несколько суток без всяких объяснений, и ты оставался один наедине с тем, что успел услышать, увидеть и почти признать.

Я лежал на жёсткой койке в своей камере, смотрел в потолок и снова и снова прокручивал в голове вопросы прокурора, лица свидетелей, шепоток в зале. И понимал: самое страшное в этом театре — не приговор. Самое страшное — бесконечное, мучительное междудействие.

Нас, подсудимых, было около пятидесяти человек. Конвоиры строили нас в коридоре и вели в тот самый зал, где пылинки всё так же кружились в скупых лучах света. Каждый день процедура повторялась: внос дела, короткие формальности, а затем — главное действо.

Иногда даже назначенное заседание суда переносили. То вдруг объявляли перерыв для «изучения новых материалов», то внезапно вызывали «дополнительных свидетелей». Их приводили под охраной — бывших заключённых лагеря, гражданских лиц с оккупированных территорий, доставленных неизвестно откуда, из глухих, забытых богом деревень. Они говорили через переводчика, путались в показаниях, голоса их дрожали, и переводчик порой сам не мог разобрать, что они хотят сказать.

Эти люди ни разу не взглянули на нас, сидевших на скамье подсудимых. Они смотрели только в сторону судейского стола — туда, где решалась наша судьба, где вершился тот самый «справедливый суд».

А потом их слова — обрывочные, сбивчивые, часто противоречивые, полные странных подробностей и пустых провалов — зачитывались в зале как неопровержимая истина. И никто не спрашивал, не ошиблась ли память, не перепутал ли свидетель одну дату с другой.

Прокурорская сторона методично, день за днём, выстраивала стену из бумаг: трофейные приказы за подписью немецких генералов (часто без нашего упоминания), эти самые акты Чрезвычайной комиссии с подписями и печатями, справки о материальном ущербе. Всё это сливалось в один монотонный, гулкий поток вины, в котором тонули отдельные личности и обстоятельства.

У нас, конечно, были адвокаты. Американские юристы, назначенные судом, — пожилые, усталые люди в поношенных костюмах, с папками, перевязанными бечёвкой. И они, надо отдать им должное, действительно старались. Но давили они лишь на формальную сторону: мы были военнослужащими, приведёнными к присяге, действовали в условиях войны и подчинялись приказам верховного командования, которое, согласно международным нормам, и должно было нести всю полноту ответственности. Они ссылались на Гаагские конвенции, на нарушения, допущенные и со стороны победителей, на прецеденты прежних войн.

Их голоса в зале звучали чуждо — почти наивно, словно они читали лекцию в аудитории юридического факультета, а не выступали перед судьями, перед которыми сидели поверженные враги. Они говорили на языке права. Но здесь, в этом зале, такого языка больше не существовало. Здесь был другой язык — язык политической целесообразности и возмездия, язык, на котором не спорят о параграфах, а утверждают волю победителя.

К концу шестой недели эта тягостная процессия наконец исчерпала себя. Всё, что можно было сказать, было сказано. Всё, что можно было предъявить, – предъявлено.

Зачитали все документы: сухие, убийственные сводки, приказы с чёткими печатями и размашистыми подписями, акты о «зачистках», где каждая цифра дышала приговором. Допросили всех свидетелей, каких только удалось разыскать, — тех, кто