Имя Твоё - Ася Богданович

душ — это ведь изначально не был лагерь уничтожения, — но хорошо, если мытьё случалось раз в четыре месяца. В остальное время барак просто обрабатывали хлоркой, запах которой въедался в лёгкие и кожу, смешиваясь с потом.

Я налил вина в стакан — рубиновая жидкость заиграла в свете лампы. Отрезал небольшой ломтик ветчины. Со времён фронта я знал: после долгого голода нельзя сразу много — желудок, отвыкший от пищи, может не выдержать.

Ирина вышла, запахнувшись в тёплую одежду, что висела на ней бесформенным мешком. Она опустилась на стул, взяла бокал и медленно отпила, зажмурившись — словно это было не вино, а горькое лекарство. С волос всё ещё капала вода, мокрые локоны вились непокорными змеями, а разбитые тонкие губы — те самые губы, которые я только что целовал, — оставались столь же упрямыми… и желанными.

Я встал, порылся в ящике стола и достал походную аптечку. Придвинув стул, я сел прямо напротив Ирины. Сосредоточенно, будто выполнял важнейшую процедуру, извлёк баночку мази, рулон стерильных бинтов и флакон антисептика. Осторожно взял её руку — она смотрела на меня с недоумением, — рука оказалась холодной и невероятно хрупкой, точно детская. Мои пальцы действовали методично: обработал ссадины от мозолей, нанёс тонкий слой мази, ощущая кончиками пальцев шершавость её потрескавшейся кожи. Закрепил бинт, стараясь не затягивать слишком туго. Я сознательно замедлял каждое движение, делал их нарочито осторожными — чтобы в них не проскользнуло ни намёка на чувственное прикосновение.

Она молча наблюдала за моими руками, а когда я закончил, перевела взгляд на свои забинтованные ладони.

— Спасибо, — прошептала Ирина, продолжая смотреть на свои перевязанные руки так, словно видела их впервые. Голос её прозвучал тихо, почти растворяясь в тишине комнаты. — Но мне уже пора возвращаться.

Ирина поднялась, и старый стул под ней жалобно, протяжно скрипнул — будто застонал, протестуя против этого резкого движения.

— Посиди ещё немного, — попросил я. Но девушка словно не слышала меня: она поправляла новую одежду с отстранённым, отсутствующим видом.

— Подожди, — повторил я, уже собирая ей еду с собой. Пальцы мои не слушались, когда я заворачивал хлеб и ветчину в бумагу.

Я быстро сунул еду в карман её телогрейки, оттянув край рукой — так невольно вышло, что она чуть придвинулась ко мне. Ирина опустила глаза; казалось, она хотела что-то сказать — ловила ртом воздух, но слова не шли. Потом она коснулась пальцами губ и наконец выдавила из себя безжизненно, пусто:

— Господин офицер… я здесь окончательно сломлена. Вы говорили, что я вам… нравлюсь.

— Ирина, не надо, — попытался прервать её я.

— Я сделаю, что вы захотите, — произнесла она уже твёрже.

Ошеломлённый, я не смог выдавить из себя ни слова, хотя должен был — обязан был остановить её. Но язык будто прирос к гортани. Ирина вышла, не посмотрев на меня больше, и тихо притворила за собой дверь.

«Видит Бог… — пронеслось в моём помутившемся рассудке. — Я не этого хотел».

Через час после ухода Ирины я подошёл к её бараку и, отступив в тень, резко свистнул. Мгновение спустя в дверях показалась староста. Лошадиная Морда, казалось, узнала меня сразу — её заспанное лицо вмиг «отрезвело».

— Вам кого-то позвать, господин офицер? — спросила она, подобострастно изогнув спину.

— Нет… — я окинул взглядом окрестности и закурил. — Ты мне нужна.

Староста быстро выскользнула во двор, на ходу кутаясь в платок.

— Слушаю. Что вам угодно?

— В твоём бараке значится сотрудница завода Нестерова Ирина. Ей была выдана казённая зимняя форма. Меня интересует, куда она подевалась.

— Господин офицер, я здесь ни при чём! — голос её задрожал. — Она слабая, подумали… ну… скоро коньки отбросит. Вот кто-то и стянул одежду. За всем не уследишь, как говорится… — Она хотела продолжать, но я перебил.

— Ты отвечаешь за порядок в бараке? — спросил я, опустив голову и глядя на неё исподлобья, из-под козырька фуражки.

— Всё так, герр офицер, всё так…

— Если я ещё раз узнаю, что у моей сотрудницы отобрали одежду, — произнёс я тихо, — тебе придётся отдать свою. А поскольку у тебя самой ни черта нет, — я сделал выразительную паузу, — то знаешь, что мне останется сделать?

Лошадиная Морда шумно сглотнула.

— Правильно. Я с тебя собственную шкуру спущу, — спокойно сказал я.

Староста закивала, словно сорока.

Возвращаясь к себе, я надеялся застать Деница у дома — и не обманулся. Он сидел на холодном каменном пороге моей комнаты, зябко кутаясь в шинель.

— Заходи ко мне, — сказал я, поднимаясь по ступеням и протягивая ему руку.

— Не хочется, — буркнул Дениц. — Выходи лучше на крыльцо. Есть у тебя что выпить?

— Вино, — ответил я.

— Я, знаешь ли, не фрауляйн, чтобы в такой морозный вечер потягивать бордо, — усмехнулся он.

— Да и не бордо это вовсе, — согласился я. — Погоди… Кажется, у меня ещё коньяк оставался.

Я вдруг припомнил бутылку, которую прихватил с попойки у Маузера, но так и не открыл — потому что уснул, едва переступил порог. Я вынес коньяк и два бокала. Мы налили и молча выпили, устремив взгляды в непроглядную тьму, нависшую над лагерем.

— Я не хотел её бить, — тихо произнёс Дениц, не поворачивая головы. — Но Гаудер стоял рядом. Для неё было бы хуже, если бы я просто стоял и смотрел. У Гаудера появились бы вопросы. Клянусь, я ударил вполсилы…

— Зачем ты мне это говоришь? — выдавил я, с трудом сглотнув. Я не мог отвести взгляда от тьмы за лагерем — и не решался посмотреть на него.

— Потому что мне кажется: именно по ней ты и страдал.

— И ты говоришь об этом так спокойно? — я наконец повернулся к нему, собрав остатки сил. — Она ведь… русская.

— А это имеет значение? — Дениц почесал лоб под фуражкой.

Я молчал. И вдруг почувствовал, как тиски, сжимавшие горло, внезапно ослабели.

— Красивая… — рассмеялся мой товарищ.

Я коротко усмехнулся — сухо, безрадостно, одними уголками губ.

— Как её зовут? — не унимался Дениц.

— Ирина, — с трудом выговорил я.

— Ну и имена у этих русских, — Дениц продолжал смеяться. — Почему сразу не сказал мне о ней?

— Не знаю… — соврал