Имя Твоё - Ася Богданович

class="p1">Удивительно, как эти люди могли жить здесь и дышать полной грудью, зная, что в пяти километрах от них других таких же поляков жгли в печах, словно пачки ненужных бумаг.

Скоро всё кончится. Я знал. Все знали. Никто не произносил этого вслух — не говорил о проигрыше в войне, — но в воздухе витало беспокойство о будущем. Как бы нелепо это ни звучало: мы, угробившие тысячи людей, теперь тревожились за собственную шкуру.

Я вошёл в таверну. На столе уже стояло пиво и скромные закуски. Хозяин суетливо раскланивался, глуповато улыбаясь и встряхивая своими соломенными волосами.

За столом поднялся привычный шум и суета. Хотя я этого не любил, всё же был рад выбраться из лагеря. Выпив несколько кружек пива, я почувствовал, что мне снова захотелось выйти на улицу и закурить.

Я стоял, опершись о забор у таверны, снял фуражку и глубоко затянулся, словно пытался накуриться впрок. Холодный воздух обжигал лёгкие. Я провёл рукой по волосам, сжимая их в кулак. Никогда в жизни никто не доводил меня до такого состояния.

— А она… она мне смерти пожелала.

Я не понял, сказал ли эти слова вслух или они так и остались блуждать в голове.

«Омерзителен я ей. О чём ещё говорить? А ведь я уже начал сомневаться в себе. В том, что делал. Стал предавать собственные убеждения — сначала по мелочи, а потом и всерьёз. И хорошо ещё, что не опустился до самого дна. Хотя… она говорит, что опустился. Но где оно, это дно? Сверху или снизу?»

Из таверны вышел Дениц, прерывая мой внутренний бред.

— Ну-ка расскажи мне, что с тобой творится последнее время? — он приблизился, в его голосе прозвучала суровая отеческая нотка.

— Не могу… — я отвёл взгляд, уставившись на циферблат своих часов, будто действительно куда-то опаздывал. — Боюсь, ты не поймёшь. Я бы и сам себя не понял.

Дениц посмотрел на меня с недоверием:

— Тогда поведай: зачем ты его пристрелил? В упор, как бездомную собаку.

— Кого? — я сделал удивлённое лицо, хотя прекрасно понимал, о ком идёт речь.

— Еврея. Того самого, с носилками.

— Потому что он еврей. — Я резко чиркнул зажигалкой и закурил ещё одну сигарету, чувствуя, как табак горчит на языке. — Разве это не очевидно? Спроси у Маузера — он тебе всё насчёт евреев объяснит.

— Герхард, не стоит сходить с ума, — Дениц понизил голос, оглянувшись на дверь таверны. — Особенно сейчас. Когда пахнет грозой.

— А что, сейчас происходит что-то особенное? — дым горьким клубком подкатил к горлу. — Евреи перестали быть евреями?

— Ты сегодня по городу ездил? — Дениц широким жестом обвёл пространство вокруг, словно указывая на что-то, что я должен был заметить, но не заметил. — Возможно, чем чище будут наши руки сейчас, тем больше шансов…

Я резко прервал его.

— Шансов нет, Дениц. Никаких. Да и не нужны они мне… эти жалкие шансы. Ради чего? — Я с силой стряхнул пепел, и он разлетелся белыми хлопьями по тёмной земле. — Я один на этой земле. Волноваться за свою шкуру? Меня не так воспитывали…

Ветер трепал край его кителя, когда он отступил на шаг, но не отвёл взгляда.

— А почему бы и не поволноваться? — Его глаза скользнули по моим рукавам, будто выискивали невидимые пятна, которые я тщетно пытался стереть. — Знаешь, Герхард… — на его лице зазмеилась кривая, понимающая улыбка. — Похоже, ты в кого-то втюрился.

Я горько рассмеялся, отвёл глаза и тихо произнёс:

— Война проиграна, Дениц. Всё кончено. А ты про какую-то любовь…

— Как известно, она не выбирает место и время, — усмехнулся мой товарищ.

— Неееет… — покачал я головой, чувствуя, как хмель раскачивал мир из стороны в сторону, ткнул пальцем в свою грудь, туда, где под мундиром глухо стучало сердце, и тихо произнёс: — Здесь ничего нет. — Пусто, как в бочках, из которых выпили всё пиво. Всё давно сгорело.

Дениц внимательно посмотрел на меня. Долго, пристально, так, что мне захотелось отвести взгляд, но я не позволил себе этой слабости.

— Похоже, там всё ещё горит, — сказал он тихо. — Да так сильно…

***

Утром я принялся готовиться к проверке, хотя в глубине души не верил, что она состоится. Слишком многое в последнее время шло наперекосяк: сводки с фронта делались всё мрачнее, в лагере назревало глухое брожение, а в городе — в самом городе! — мирные жители провожали нас взглядами, в которых сквозило уже не покорное отчаяние, а что-то новое, уверенное. Всё говорило о том, что эта проверка — лишь бутафория, театр, дурной фарс. Но приказ есть приказ. Эту истину вдалбливали нам с первого дня службы, и я не имел права о ней забывать. Даже когда нутро протестовало, когда каждый нерв кричал о бессмысленности происходящего.

В тот день на заводе случилось то, чего я никак не ожидал, — и случилось крайне некстати. Остановился главный конвейер. Это означало простой всего производства: без основной ленты все прочие операции теряли смысл, ведь только здесь, на этой стальной ленте, собирался готовый снаряд.

— Когда заметили поломку? — спросил я с глухим раздражением, ещё стараясь держать себя в руках.

— Сразу как пришли в цех, герр директор. Я давлю, давлю на кнопку, а он… не того… — оправдывался сутулый еврей, комкая слова и не смея поднять глаз.

— Где инженер, отвечающий за главный конвейер?

— Он за запчастями побежал. Сейчас-сейчас будет.

Я медленно поднял взгляд, буравя его насквозь.

— Наверное, он хотел скрыть это от меня?

Еврей опустил взгляд. Этого было достаточно.

Через минуту прибежал инженер — с деталями в руках, запыхавшийся, но старающийся держаться прямо. Все головы повернулись к нему. Он молча подошёл к конвейеру, вскрыл отвёрткой кожух, за которым должен был пульсировать механизм двигателя.

— Ты ведь даже не знаешь, что сломалось, — сказал я негромко.

Он покачал головой, не глядя на меня.

Я приказал охраннику расстрелять его за халатность и сокрытие неисправности на месте. Хлопнул выстрел — и на секунду воцарилась такая тишина, что зазвенело в ушах. Тело глухо стукнулось о бетонный пол.

Двум оставшимся инженерам я дал час на восстановление. Сам сел в углу на продавленный стул и нервно задергал ногой. Время текло — ничего не происходило. Их руки тряслись, детали