Имя Твоё - Ася Богданович

Еврей, видимо, надеялся, что я передумаю. Но я вышел, не глядя на него. Нужно было осмотреть цеха — и это оказалось кстати.

Я не хотел, чтобы у него возникло впечатление, будто мои недавние откровения сделали нас ближе. Пусть лучше помнит, кто здесь директор, а кто рабочий. Держать дистанцию будет правильно — и для него в том числе.

Проходя цехами, я видел, как заключённые избегают моего взгляда. Они растворялись в работе, становились невидимками — лишь бы не привлечь внимания.

Я подошёл к тому молодому еврею, которого недавно отобрал. Как я и предполагал, инженерное образование он себе приписал. Но с наладкой конвейера справлялся неплохо. Я понаблюдал за ним минут пятнадцать. Он украдкой, стремительно взглядывал на меня, руки его дрожали, пот катился со лба.

Подумать только — какие-то пятнадцать минут. А он, казалось, за это время успел бы Богу душу отдать. Я же за этот срок даже не успел как следует обдумать какую-то мелочь.

Вообще, время в лагере текло по-особенному. Порой часы растягивались в бесконечные дни, а дни сжимались до мгновений. Это размытое восприятие полностью зависело от событий, наполнявших наш день в этом герметичном мире.

Мне внезапно захотелось курить, и я вышел с завода.

Октябрь в тот год вступил в свои права с неумолимой суровостью. Холодный дождь, зарядивший на недели вперёд, не приносил очищения — он лишь разбивал дороги в сплошное месиво. Каждый новый ливень усугублял эту грязь, превращая её в липкую, засасывающую жижу.

Деревья стояли уже почти голые, чёрные, их сиротливые ветви впивались в свинцовое небо, словно взывая о помощи. Но небо оставалось глухим к этим безмолвным мольбам. Казалось, сама природа отвернулась от этого места, оставив его на растерзание пронизывающему ветру и безнадежности конца 1944 года.

Я курил, и дым удивительным образом вписывался в эту гнетущую атмосферу, становился её частью. Беспричинно поводив взглядом по округе, я вдруг поймал себя на понимании — я точно знал, кого подсознательно искал. Раздавив о землю окурок, я развернулся и вернулся в цех.

Спустя полчаса в мой кабинет без стука вошёл Гаудер.

— Проверка, проверка, герр Рихтер, — начал он, и голос его прозвучал неестественно мягко, почти подобно кошачьему мурлыканью.

— У меня или в лагере? — равнодушно поинтересовался я.

— У вас-у вас, дорогой господин директор. Поговаривают, что сам Геринг может пожаловать с инспекцией.

Я усмехнулся с коротким, сухим звуком.

— Когда я был на фронте, у нас каждую неделю говорили, что вот-вот сам фюрер почтит нашу часть своим посещением.

— Не знаю, как там на фронте, — я там, как вы знаете, не был, — ответил он.

— А жаль, — перебил я его.

— Дело не в этом, Герхард. Я здесь, чтобы вам помочь. Нужно всё привести в порядок: цеха, рабочих и документы. Самое главное — документы.

— А гниющие трупы за забором инспекция не пойдёт осматривать? — язвительно бросил я.

Гаудер хотел что-то сказать, но я оборвал его:

— Хорошо, герр Гаудер. Тогда давайте начнём с помоста, который ваши идиоты сколотили перед заводом. Прикажите его разобрать. Я приведу всё в порядок на заводе. К моим документам не придраться.

— Рихтер, мне кажется, вы несколько вольно разговариваете со мной как с комендантом лагеря.

— Как ваша жена, герр Гаудер?

Он замолчал. Потом тихо произнёс:

— Ей... лучше. Давайте замнём этот конфликт. Не думаю, что кому-то из нас эти разногласия идут на пользу.

— Мне жаль её, — сказал я уверенным голосом.

Гаудер посмотрел на меня и протянул руку для рукопожатия, я принял её.

— Помост разберут, и территорию приведут в порядок. Заходите сегодня ко мне на ужин.

— Вынужден отказаться, герр комендант. Я хотел вечером с офицерами выехать в город.

— Будьте осторожнее: авиационные налёты участились. Они теперь даже знают, что именно нужно бомбить в городе.

— Хорошо, вот Геринг и посмотрит, как работает авиация противника, — сказал я с ухмылкой.

Я перестал выбираться в город с тех самых пор, как начались бомбёжки. Дело было не в страхе — нет. Скорее, я не хотел признавать очевидное: русские самолёты теперь беспрепятственно долетали до нас, и последствия их работы можно было рассмотреть вблизи, вот так, на ладони.

Да и до этого я редко бывал в городе. Наведывался лишь тогда, когда в лагере ощущалась острая нехватка чего-либо — чаще всего сигарет.

В тот вечер мы долго ездили по улицам, наблюдая удручающую картину: разрушенные здания, что прежде были складами боеприпасов, техники или продовольствия. Всё было уничтожено. Местные, конечно, растащили то, что не добили бомбы. В городе царил голод — провизии почти не осталось. Местные ели всё, что хоть как-то можно было употребить в пищу.

Среди всеобщей разрухи всё же оставалось одно место, где нам наливали по кружке пива. Владелец таверны — поляк — исправно отстёгивал руководству лагеря за возможность варить хмель и поить им солдат.

Основными завсегдатаями были молодые охранники, но, когда появлялись офицеры с погонами, хозяин старался угодить вдвойне. Говорили, летом он даже подавал раков, а зимой — вяленого карпа или сытную запеканку. По особому желанию мог принести гжанец, но я его не любил.

Мы подъехали к таверне на двух машинах, встав прямо напротив входа. Слава богу, удалось отделаться от Маузера, и в целом компания меня вполне устраивала. Кроме Деница были ещё пятеро офицеров — никто из них не прослужил больше года, поэтому их мысли ещё не заглушила фанатичная слепота, будто мы в лагере вершили великое дело.

Дениц выпрыгнул из машины, ловко подтягивая сползшие штаны и ремень на мундире. Вся компания густой толпой двинулась к входу в таверну, а я задержался у машины, несколько минут просто стоял и смотрел на холмистую местность за пивоварней.

Вдалеке, у самого горизонта, виднелись аккуратные домики, складывавшиеся в удивительно мирную картину. Край и впрямь был живописным, несмотря на унылую пору. На горизонте зажигались тусклые всполохи — не то отблески заката, не то всполохи войны.

Вечерело, воздух становился холодным и острым. Я с шумом вдохнул полной грудью. Воздух — вот главное наслаждение, ради которого стоило приезжать в город. Он был кристально чистым, лишённым того привычного смрада, что висел над лагерем: едкой смеси дыма из печей и сладковатого запаха тления человеческой плоти.