Имя Твоё - Ася Богданович

крови, смешавшись с грязью, образовала причудливый узор. И вдруг в его хаосе проступили очертания, знакомые до боли, — силуэт младенца с тонкой, призрачной рукой, сложенной в двуперстии.

Мир на мгновение замер. Я резко, почти судорожно, повертел головой, пытаясь избавиться от этого видения. Зажмурился, чувствуя, как сердце колотится в висках. Открыв глаза, я снова посмотрел – образ младенца растаял, превратившись обратно в бесформенное пятно. Я быстро огляделся, ища чужие взгляды, не поймал ли кто-нибудь моё минутное безумие. И, найдя себя в одиночестве, я, стараясь не оборачиваться, вернулся на завод.

Я просидел в кабинете, пока за окном не сгустились сумерки. Гудок давно отзвучал, цеха замерли в гробовой тишине. Мне было необходимо одиночество — ничьих взглядов, ничьих голосов. Предстояло поговорить с Ириной. Но чем дольше я медлил, тем нестерпимее становилось это предстоящее объяснение.

Наконец я вышел на улицу. Густая, почти осязаемая мгла обступила меня. И тут же, в непроглядной тени, я с неожиданной ясностью различил Эмму. Она стояла у самого помоста, закутавшись в манто, и пристально, почти гипнотически, вглядывалась в опустевшую сцену расправы. Казалось, она следила за невидимым, но всё ещё разворачивающимся спектаклем, — однако там, кроме обрезанных верёвок, бесцельно раскачивавшихся в мертвенном свете фонарей, не было ровным счётом ничего.

Я приблизился. Фрау Гаудер резко обернулась и рассмеялась — коротким, сухим, как щелчок, смехом.

— Голова болит, Герхард. Ужасно болит голова, — произнесла она, и черты её лица вдруг исказились, сложившись в маску мученичества.

— Йозеф сказал, что мне нужно уехать. Вещи уже собраны. Через несколько часов меня здесь не будет.

Её взгляд забегал по сторонам, выискивая в темноте невидимого собеседника, и снова сорвался тот же неровный, нервный смех.

Я несколько секунд молча наблюдал за ней, испытывая леденящее душу недоумение от её сумасшествия.

— Эмма, пойдём. Я отведу тебя домой. Пойдём, — тихо, но настойчиво повторил я.

Она почти бессильно оперлась на меня, и мы медленно побрели к дому коменданта. От её обмякшего тела на плече стало физически тяжело дышать. Едва я постучал, дверь тут же распахнулась, словно за ней ждали. На пороге стоял Гаудер. Молча, с каменным лицом, он принял свою жену, втянув её во тьму прихожей. Я не стал ждать, развернулся и спустился со ступеней, затылком ощущая его пристальный взгляд.

Менее чем через два часа чёрный «Хорьх» уже рассекал ночную тьму за моим окном. Автомобиль медленно проплыл к воротам и канул в темноту вместе с фрау Эммой Гаудер.

Я не сдержал себя и облегчённо вздохнул, будто сбросил с плеч невидимую, давившую все эти дни тяжесть. В лагере царила неестественная тишина. Я механически взглянул на часы. До отбоя ещё оставалось время.

Не давая себе возможности передумать, я окрикнул дежурного, чтобы он сходил за 45611.

***

Ирина вошла так бесшумно, что я не расслышал, как открылась дверь. Лишь когда из коридора потянуло холодом, я обернулся. И сразу же прочитал всё в её глазах: там уже была готова речь — выстроенная и отточенная. Сейчас она её выплеснет. Я знал это ещё утром.

Она не переступила порог. Опустилась прямо на пол, у косяка, прижалась спиной к деревянной обшивке и откинула голову. Чёрные волосы распустились — мягко, тяжело обвили лицо, упали на плечи. Девушка чуть приоткрыла рот, чтобы вздохнуть глубже, и медленно, вполоборота повернулась ко мне.

— Я пришла посмотреть тебе в глаза, — сказала Ирина. Голос был поначалу ровным и сдержанным.

Я резал хлеб у стола — просто чтобы занять руки. «Но раз пришли смотреть в глаза, значит, надо повернуться». Я отложил нож, бесстрастно взглянул на неё и сжал губы. Пусть видит: я сожалею, но валяться в ногах не стану. Просить прощения — тоже. Что сделано, то сделано. Я готов её выслушать. Выслушать всё. Иного выбора у меня не было. Я хотел сохранить наши отношения — даже ценой собственной гордости.

— Что тебе должны сказать мои глаза? — спросил я тихо.

— Может, они скажут, что ты чувствуешь после того, как из-за тебя умерли женщины, которые только жить начали.

— Таким способом ты не найдёшь ответа, — отозвался я. — А слушать меня ты, судя по всему, не собираешься.

Она действительно пропустила мои слова мимо ушей. Будто я не говорил вовсе. Будто меня не было в этой комнате — а был только её голос, её боль, её правда.

— Ты знаешь, что их несколько часов били охранники, прежде чем повесить? — Она смотрела сквозь меня, в стену, в какую-то точку, которую видела только она. — Били с перерывами. Отходили, закуривали как ни в чём не бывало, говорили о своём… о самолётах, о погоде, о том, где достать шнапс. А потом возвращались — и снова били. Одна из них кричала так, что связки лопнули. Я слышала, как хрип переходит в бульканье. Я слышала, как она захлёбывалась собственной кровью.

— Ирина… — выдохнул я.

— Когда нас везли сюда, — перебила она, не дав мне даже вставить слово, — мы были в вагоне трое суток. Почти без воды. Без еды. Без туалета. Люди сходили с ума. Ходили под себя. Какой-то старик умер через шесть часов. Мы ехали стоя, вжатые друг в друга — и его мёртвая голова оказалась у меня на плече. Холодная, мёртвая. Она лежала на мне до самого прибытия. Я боялась пошевелиться.

Девушка перевела дыхание. Сделала паузу — длинную, мучительную, в которой я слышал только стук собственного сердца.

— Я думала: это самое страшное. Стоять плечом к плечу с мертвецом и ждать, когда умрёшь ты. Но нет… — Она качнула головой, и волосы скользнули по лицу, закрыв глаза. — Ты доказал, что дна нет.

— Я никого не убивал, — не выдержал я и вклинился в её монолог. — Ты прекрасно знаешь: меня там даже рядом не было.

— Только не надо лгать, Герхард. — Голос её окреп, стал жёстким. — Ты сам вчера сказал: без твоей подписи на заводе ничего не делается. Ты всё знал. Знал — и подписывал. А теперь строишь из себя невинного. Не обязательно петлю самому затягивать, чтобы твои руки были в крови.

— Кажется, я не давал тебе права так со мной разговаривать, — голос мой прозвучал глухо.

Я, безусловно, понимал, что виноват перед ней. Но больше не мог выслушивать, как меня отчитывают таким образом. В конце концов,