Имя Твоё - Ася Богданович

— Какие ещё? — Дёниц налил нам по бокалу выдержанного бренди.

— Да никакие, — махнул я рукой, тяжело сглатывая крепкий напиток. — Всё это не имеет отношения к реальной жизни.

— К реальной жизни сейчас имеют отношение только самолёты, — отозвался Дёниц, мрачно посмотрев в тёмное окно, — которые скоро здесь к чёртовой матери всё разнесут. Знать, фронт уже близко.

Он ещё повертел в руках тяжёлый портсигар, было видно, что эта вещь не давала ему покоя.

— Как же он его прятал? — продолжал недоумевать Дениц, закуривая мои сигареты. — Ведь бараки шмонают регулярно, да так, что ни одна вошь не ускользнёт.

Я пожал плечами, наблюдая, как огонёк сигареты выхватывал из полумрака его нахмуренное лицо.

— Да... — протянул мой товарищ. — Бог его знает, что они там ещё прячут. Может, завтра целую пушку из-под нар выкатят.

Он шмыгнул носом и налил ещё, плеснув и в мой почти полный бокал. От пережитого за день, от этой проклятой безысходности я быстро пьянел. Я выпил залпом налитое, и язык мой развязался.

— Подписал сегодня... — пробормотал я, глядя на дно бокала.

— Что? — Дёниц поднял на меня удивлённый взгляд.

— Селекцию, — тяжело выдохнул я.

— Что, жалко евреев стало? — ухмыльнулся Дёниц.

— Да нет... Не в этом дело. Гаудер меня прогнул. Не смог пойти против него.

Я махнул рукой, словно отгоняя мысли, как назойливую муху.

— Знаешь, Дениц, — продолжил я. — Иногда кажется, молчание — это не отсутствие позиции, а позиция, за которую придётся отвечать. А я не захотел отвечать.

— Забудь. Давай лучше подумаем, как загнать этот портсигар и купить на это хороших сигар и коньяка.

— Тут я тебе не помощник, — развёл я руками. — Иди к Маузеру.

Дёниц поморщился, его лицо исказилось от брезгливости.

— Не хочу к красномордому, — буркнул он. — Он сейчас половину стоимости в свой карман заберёт. Скотина.

Мы допили бутылку, и Дёниц, тяжело поднявшись, направился к двери. Его шаги медленно затихли в коридоре. Я остался сидеть, но странные будоражащие мысли не отпускали, и вскоре я понял, что сна не будет.

Облачившись в шинель, я вышел в промозглую ночь. Неуют охватил сразу: ветер швырял в лицо колючую сырость, а с вышки нёсся назойливый, плоский трепет сорванного листа железа. Закутавшись в воротник, я попытался убедить себя, что ветер унесёт прочь всю тяжесть, давившую на сердце.

На улице не было ни души. Заключённые спали, офицеры разошлись по казармам после кино, лишь часовые на вышках лениво переминались с ноги на ногу. И сквозь эту тишину из тьмы донёсся протяжный вой — то ли волк, то ли одичавшая собака, хотя поговаривали, будто в округе не осталось ни одной животины.

Ноги сами понесли меня вдоль лагеря. Я не давал себе отчёта, куда шёл, — просто переставлял их одну за другой, будто повинуясь какому-то неведомому инстинкту. И вскоре оказался возле её барака.

Я остановился в тени фонаря, спрятавшись от тусклого, мигающего света, который выхватывал из темноты лишь куски грязной земли да колючую проволоку вдалеке. Фонарь работал с перебоями — то вспыхивал ярче, то почти угасал, и тени прыгали по стенам, как живые. Я смотрел на то место, где мы в последний раз разговаривали. Вон та стена, приземистая, серая, с выщербленными кирпичами. Она казалась немым свидетелем нашей встречи — холодным, равнодушным, но единственным, кто видел нас тогда.

Наверное, около получаса я простоял там — а может, и больше. Я ходил из стороны в сторону, бесшумно переступая с ноги на ногу, чтобы не выдать себя хрустом гравия. Вслушивался в звуки внутри барака. Оттуда доносился глухой, невнятный гул — несколько десятков женщин спали, дышали, ворочались на жёстких нарах. Иногда кто-то кашлял — сухо, надрывно, и этот кашель резал слух, заставляя меня морщиться.

Закрытая дверь мучила меня. Обычная, дощатая, с ржавой ручкой. За ней — темнота, запах пота, сырости, голода. И она.

Интересно, как она там спала? На боку, свернувшись калачиком, или на спине, глядя в потолок и перебирая в голове мысли, которые не давали уснуть? Как там теперь холодно… Я представил, как по утрам она просыпалась, как пальцы коченели, пока она натягивала ботинки.

Я закурил, прикрывая огонёк ладонью, чтобы его не заметили. Сигаретный дым растворился в ночном воздухе. Ветер тянул со стороны полей, холодный, пронизывающий. Я докурил до фильтра, придавил окурок подошвой и наконец заставил себя развернуться. За спиной всё так же мигал фонарь, и никто не знал, что оберст-лейтенант Герхард Рихтер провёл здесь столько времени, просто глядя на дверь барака.

Вернувшись в комнату, я стряхнул с мундира капли дождя и остановился перед зеркалом. Черты лица были прежними — теми, что когда-то нравились женщинам. Но теперь в отражении читалось нечто иное: печать, которую можно увидеть на лицах воров и предателей. Что-то неуловимое в изломе губ, в пустоте взгляда — то, что отличает человека, растерявшего свою сущность, от праведника. Я провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть эту метку, но она оставалась, въевшись глубже кожи. Больше я не мог смотреть на себя. «Может, это просто усталость», — слабо утешился я, отворачиваясь от зеркала. «Утром пройдёт».

***

Издалека, ещё подходя к заводу, я почувствовал неладное. Что-то было не так — не в порядке вещей, не в привычном ритме, который я успел изучить за месяцы службы. В воздухе висела непривычная тишина. Не та утренняя, сонная, когда завод только просыпался, а тяжёлая, давящая, как перед грозой. Она прерывалась лишь чьими-то резкими, отрывистыми командами. Я ускорил шаг, сам не зная почему, но сердце уже забилось сильнее.

Перед главным цехом, под низким свинцовым небом, стояли заключённые. Я остановился на мгновение, чтобы оценить обстановку. Это не были привычные шеренги — ровные, выстроенные по команде. Это была скученная, бесформенная масса. Оборванные, дрожащие тела, прижатые друг к другу в тщетной попытке согреться. Женщины переминались с ноги на ногу, кто-то раскачивался вперёд-назад, кто-то смотрел в землю.

Некоторые уже не могли держаться на ногах. Они падали — медленно, будто нехотя, — и охранники не церемонились, нанося удары прикладом по рёбрам, по головам, по спинам. Тех, кто поднимался, толкали обратно в толпу. Тех, кто не вставал, хватали за руки и волокли, оставляя на мокром плацу тёмные, грязные полосы.

На ящиках из-под