Имя Твоё - Ася Богданович

Я с негодованием отодвинул список, ощущая, как шершавая бумага царапала подушечки пальцев. Но Гаудер резким движением придвинул его обратно, и уголок листа упёрся мне в грудь.

— Думаю, будет лучше, если вы подпишете, — его голос прозвучал приглушённо. — Вы же не хотите, чтобы в этом списке появились... новые фамилии?

Он намеренно растянул: «Naaamen» 1[1]Я прекрасно понимал этот намёк. Он проверял, попался ли я на крючок, или та заключённая, выходившая из моей комнаты, была для меня пустым звуком.

Риск зашёл слишком далеко. Но тревога казалась излишней. По правде говоря, судьбы этих людей — евреев, русских — меня не касались. Если они, действительно, не представляли ценности.

Я быстро пробежал глазами по строчкам. Фамилии Нестеровой там, действительно, не было. Подняв взгляд на Гаудера, я сделал вид, что изучал список внимательнее, чтобы скрыть облегчение. Я и правда не знал и половины этих людей, но несколько фамилий были мне знакомы — я их вычеркнул. Среди них оказался и старик Коэн. Его имя, напечатанное среди других, резануло глаза.

— Идиоты... — тихо вырвалось у меня, слово шипение.

Я понимал, что Гаудер поступил хитрее, чем можно было предположить. Эта подпись была круговой порукой. Документ означал, что я принимал решения о жизни и смерти заключённых, что мои руки будут в крови. Это понимал я — и понимал он.

Можно было использовать свой козырь, пригрозить услышанным разговором о бегстве. Но этот туз нужно было придержать для более важной партии. Сейчас ставки были неоправданно высоки.

Я размашисто подписал бумагу и резко подвинул её в сторону Гаудера.

— Много вычеркнули, Герхард, — покачал головой комендант, его губы изогнулись в подобии улыбки. — Сентиментальничаете. Ну да бог с ним... Одним евреем больше, одним меньше — не всё ли равно?

— Пока за работу завода отвечаю я, буду вычёркивать тех, кого считаю нужным, — отрезал я, вставая. — Мне нужно отдохнуть, герр комендант. Не ждите меня на сеансе. Приятного просмотра.

— Конечно, конечно, отдыхайте, — комендант кивнул с преувеличенным пониманием, его глаза бегали по моему лицу, выискивая слабину. — Ваши... извинения передам фрау Гаудер.

— Я не извинялся, — сказал я грубо и закрыл за собой дверь.

Мгновение я постоял в коридоре комендатуры, прислонившись к холодной стене, чувствуя, как дрожь от только что произошедшего медленно расползалась по телу, сковывая мышцы и заставляя сжиматься сердце.

Несколько раз глубоко вдохнув, я попытался вытеснить из лёгких спёртый воздух кабинета Гаудера и направился к себе. В комнате я сбросил мундир, словно он был пропитан той грязью, в которую только что мне пришлось погрузиться.

«Чёрт, он переиграл меня». Мысль жгла и мучила меня. «И всё же — что нашептала ему Эмма?»

Внезапно знакомый гул прорезал ночную тишину. Я вышел на порог и увидел, как в отдалении, подсвеченные луной, проносились силуэты самолётов. Они пролетели мимо, но едва я вернулся в комнату, как грохот взрывов встряхнул стёкла. Не здесь, километрах в трех, не больше.

Я рухнул в кресло, ощущая, как из мышц уходила последняя сила. Ноги гудели, спина ныла, а в голове стоял тот тягучий, противный звон, который бывает после долгого напряжения. Я откинул голову на высокую спинку, прикрыл глаза и долго сидел так, слушая, как стучало сердце где-то в висках.

«К чёрту самолёты…»

Впервые за долгое время я подумал о другом. О том, что надо что-то делать с Ириной. Надо вытащить её из этого лагеря, где каждый день мог стать последним.

Я провёл ладонью по лицу, потёр переносицу, размышляя. «Вытащить… но как?»

Как — я не имел пока ни малейшего представления. Подделать документы? Это казалось безумием, за которое здесь расстреливали не задумываясь. Я — офицер, оберст-лейтенант, человек с властью и положением, — и я понятия не имел, с какой стороны подступиться к этой задаче.

Мне стало тоскливо до боли. Не от бессилия — от ледяной ясности: если я найду выход, мне придётся с ней попрощаться. Насовсем. А я останусь здесь. Один. Среди бараков, проволоки и воспоминаний — а их в моей проклятой, усталой жизни и так было больше, чем нужно.

«Но её жизнь дороже, — подумал я с горечью. — Дороже моей собственной привязанности. Дороже всех этих разговоров по вечерам, её взгляда украдкой, дороже даже той тишины, где мы иногда — просто рядом».

Я распахнул глаза и уставился в потолок. В серых трещинах штукатурки мне померещились знаки — решения, ответы, подсказки. Которых, конечно, не было и быть не могло.

Опустошив кофейник и выкурив полпачки, я уже собрался рухнуть на кровать, как вдруг постучали в дверь. На пороге стоял Дёниц. На его обычно каменном лице играла редкая, довольная ухмылка. Торжественно, будто священный кубок, он извлёк из-под шинели бутылку.

— Настоящий ирландский, — произнёс он самодовольно, а затем его взгляд упал на пепельницу, заваленную окурками. — У тебя сигареты есть?

— Есть ещё две пачки, — сказал я устало, отступая от двери и жестом приглашая войти.

Дёниц переступил порог, его сапоги глухо стукнули по деревянному полу. Он окинул взглядом полумрак комнаты, где единственным источником света была тусклая лампа на моём столе. На его грубоватом, обветренном лице заиграла хитрая, почти мальчишеская ухмылка.

— Слышал, Герхард, как вдарило? — спросил он, опускаясь в моё кресло с привычной для солдата небрежностью.

— Слышал, — кивнул я устало. — Интересно, что именно рвануло?

— Точно не знаю. Наши поехали на разведку, но вернутся только к утру. — Он пожал плечами. — Кто-то говорил, что хранилище солярки.

— Враки, — мрачно буркнул я. — Тогда бы так полыхало, что отсюда было бы видно зарево.

— Смотри, что нашёл, — Дёниц таинственно развернул тряпичный свёрток и протянул мне массивный портсигар. Металл холодно блеснул в свете лампы.

Я взял его в руки: тяжёлый, гладкий, с тонкой гравировкой. По характерному весу и цвету мне как химику сразу стало ясно — золото, причём высшей пробы.

— Нашёл? — усмехнулся я.

Дениц забрал портсигар и с удовольствием провёл пальцем по прохладной поверхности.

— Сегодня один еврей окочурился из восьмого барака, а я дежурил у крематория. Смотрю — он валяется, а карман оттопырен. Полез проверить, а там... это. — Дёниц понизил голос до доверительного шёпота. — Странно, что при обыске не нашли. Ведь даже золотые коронки описывают. Герхард, только никому, а то мне несдобровать.

— Сегодня день тайн,