Подобно урагану - Риа Уайльд

поздно, и я вошла в дверь первой, я так привыкла приходить поздно и не хотела никому мешать, что оставила свет выключенным. Я могла ориентироваться в этом доме с закрытыми глазами, так что мне это было не нужно, и та ночь ничем не отличалась. Я скинула туфли у двери и шагнула в то, что раньше было гостиной, но тут моя нога наткнулась на толстое мокрое пятно на деревянном полу, и я поскользнулась. Я вскрикнула, когда моя голова ударилась об пол, но потом я заметила, как вокруг мокро, жидкость пропитала мою одежду, она была на моей коже, руках и лице.

— Папа! — я позвала, морщась от пульсации в голове: — Папа, я думаю, там протечка!

Я услышала, как вбежали мой отец и сестра, я все еще пыталась подняться с пола, стараясь снова не поскользнуться, а потом включили свет, и мне пришлось прикрыть глаза от вспышки.

Моя сестра закричала. Это был тот самый звук, который вспоминаешь годы спустя, глубокой ночью, когда все вокруг погружено в тишину. Это тот звук, который пробирает до костей и проникает в самую душу, оставляя на тебе отпечаток изнутри. Когда я, наконец, посмотрела на них, моя сестра рыдала, зажимая рот, как будто это могло сдержать рвущиеся наружу крики, но мой отец пристально смотрел на меня. Мой взгляд упал на мои руки, и тогда я увидела это.

Кровь.

Я была вся в крови. В тот вечер я была одета в белое, но оно было испачкано красным, ею была измазана моя кожа, она была у меня под ногтями.

Я обернулась и сразу же нашла ее.

Мою мать.

Я не знала, что у человека может быть столько крови. Наверное, я никогда по-настоящему не задумывалась об этом. Но я вошла и поскользнулась на ее крови, приземлившись всего в футе от ее неподвижного и безжизненного трупа.

Каждую ночь после этого, всякий раз, когда я выключала свет, у меня возникали воспоминания, я чувствовала кровь на своей коже и просыпалась с криком. Итак, я перестала выключать свет.

И с тех пор так и делаю.

Кровь моего отца брызнула мне в лицо, когда в него стреляли, и, дрожа, я опускаю взгляд на свои руки, обнаруживая ржавые пятна под ногтями. Мне приходится подавить рвотный позыв. Мне нужно было оценить обстановку, понять, где я нахожусь и как сюда попала.

Неужели Уэры пришли и забрали меня? Я помню лодку.

Она закачалась у меня под ногами, когда я попыталась встать после пробуждения в самой крошечной комнате, в которой когда-либо была. Кровать была узкой, простыни царапались, и, боже, запах стоял чертовски ужасный. Как рыба, соль и металл.

Я ухватилась за все, до чего смогла дотянуться, добралась до узких ступенек и поднялась по ним, растерянная и ошеломленная, а когда добралась до верха, мне в лицо ударил пронизывающий холодный воздух, ветер трепал мои волосы и пытался сбросить меня обратно с лестницы.

И тут я увидела его.

Эверетта чертова Эйвери.

Он тоже был там, в ресторане, и на лодке. Он был источником всех кошмаров последнего времени. И он бросился на меня, вонзая что-то в шею. Усталость взяла свое сразу после того, как он вколол мне какой-то наркотик, и он снова вырубил меня.

И вот я здесь.

Он похитил меня.

Эверетт похитил меня.

О. Мой. Бог.

Мне нужно было сохранять спокойствие, но это было чертовски сложно, когда я понятия не имела, где нахожусь, и чертов безумец похитил меня. Я все еще была в больничной рубашке; лекарства все еще разрушали мой организм, и я не знала, где он.

Он был здесь? Если я открою эту дверь, он будет ждать меня?

Я медленно сажусь и ставлю одну ногу на пол, стараясь, чтобы она была как можно тише. Я не хотела стоять на скрипучих половицах, которые могли бы дать ему понять, что я не сплю, но как только обе ноги оказываются на полу, я обвожу взглядом комнату. Здесь все из дерева, бревенчатые стены украшены минималистичными изображениями впечатляющих скал и штормового моря.

Небольшая двуспальная кровать с кучей одеял и подушек. У одной стены стоит комод с выдвижными ящиками и зеркалом, а рядом — платяной шкаф в тон. По обе стороны кровати достаточно места, чтобы человек мог встать, но не более того. Я подкрадываюсь к окну, медленно, уверенно, тихо, и выглядываю наружу, чтобы увидеть деревья и снег, и это все.

Только мили и мили сосен, уходящих в серое небо, с которого сыплется все больше снега. Оказалось, что мы находимся на каком-то склоне, и серые острые камни выступают из-под белого покрова земли, но реального способа определить, насколько глубок снег, не было.

Я пытаюсь открыть окно, но обнаруживаю, что оно затвердело от времени, не открывается больше чем на несколько дюймов, но из-за этой маленькой щели звук проникает внутрь, и первое, что я слышу, — это безошибочный звук волн, разбивающихся о скалы.

Закрывая окно так тихо, как только могу, я поворачиваюсь и направляюсь к двери, прижимая к ней ухо, но когда с другой стороны ничего не слышно, я решаю приоткрыть ее совсем чуть-чуть.

Я сразу слышу шум кофеварки, готовящей свежую чашку, и шипение чего-то готовящегося на сковороде.

Я не одна.

Я отваживаюсь приоткрыть ее еще немного, чтобы выглянуть в холл. Место, где мы находились, было достаточно маленьким, чтобы я могла видеть всю дорогу до входной двери. Стены загораживали то, что было до этого, но я предположила, что это кухня и гостиная.

До сих пор здесь не скрипели половицы, и к запаху бекона и кофе примешивался отчетливый аромат чистящих средств и горящих поленьев. Подкрадываясь к этому шуму и запаху, я мгновенно замираю, когда вижу его спину.

Без рубашки, в одних серых спортивных штанах, свисающих с его узких бедер, он стоит спиной ко мне, а его руки возятся над плитой, пока он готовит. Я осматриваю комнату: кухонный стол завален фруктами, хлебом, кастрюлями и сковородками, в беспорядке перемешаны разные вещи, как будто кто-то перевернул несколько пакетов одновременно. Но я не сводила глаз с этой тяжелой на вид чугунной сковороды, все еще совершенно новой, с липкой этикеткой прямо посередине.

Я бросаюсь к ней, крепко хватаясь за ручку, но остальные предметы с грохотом падают на пол, яйца разбиваются, виноград раскатывается.

Эверетт поворачивается ко мне одновременно с моим замахом, и сковородка бьет его по щеке. Он крутится и ударяется о стойку, тяжело