Отпусти меня - Литтмегалина

Приговор включал подделку документов, нелегальную медицинскую деятельность и пособничество в краже, однако во всем, что касалось терроризма, Надишь признали невиновной. С учетом того, что ей зачли время в тюремной больнице из расчета день за день и вычли полтора дня тюремного заключения за каждый день, проведенный в следственном изоляторе, ей осталось чуть меньше трех с половиной лет заключения. Надишь до сих пор не понимала, как ей удалось так легко отделаться. Вероятно, ее адвокат обладал даром гипноза и повлиял на судью, потому что другого объяснения она просто не видела. В любом случае, в ее груди растаяла льдина, а легкие наконец-то расправились. Она снова жила. Если бы только она так не тосковала по паршивому докторишке...

Сразу по прибытии в тюрьму общего режима Надишь ощутила: атмосфера здесь другая. В коридорах свободно ходили женщины-заключенные, легко узнаваемые по серо-голубой форме. Вид у них был расслабленный, и Надишь тоже расслабилась. Она перетерпела уже привычную процедуру досмотра, приняла обязательный душ, переоделась в такую же форму и была представлена главной надзирательнице — крепкой широкоплечей женщине очень сурового вида. Даже светлые волнистые волосы, собранные в короткий хвостик, не могли смягчить этот пронзительный взгляд и тяжелый подбородок.

— Соблюдай режим и не вякай, — небрежно предупредила надзирательница. — И все у тебя будет просто прекрасно.

— Как вас зовут? — спросила Надишь, зная, что к этому человеку ей придется так или иначе привыкнуть.

— Верба.

— Верба? — повторила Надишь, и уголок ее рта дрогнул в полуулыбке.

— Что тебя так обрадовало? — нахмурилась Верба.

— Люди с растительными именами обычно привносят в мою жизнь что-то хорошее.

— Может быть, я стану твоим худшим кошмаром, — вкрадчиво возразила Верба.

Надишь заглянула в серо-зеленые глаза и заприметила в них искорки юмора.

— Не думаю, — сказала она.

Ее продержали четырнадцать дней на карантине, а затем перевели в постоянную камеру. Камера была рассчитана на четырех женщин, но кроме Надишь там находилась всего одна — тюрьма, хоть и маленькая, была заполнена едва ли на треть. Сокамерница Надишь была в возрасте и очень тихой. Надишь решила, что с ней не возникнет проблем.

В шесть утра заключенных разбудили и после быстрого завтрака отвели в швейный цех при тюрьме, где они должны были проработать весь день, изготавливая спецодежду. Надишь растерялась, не зная, как подступиться к швейной машинке, но Верба, заметив ее затруднение, подозвала другую заключенную помочь. Уже к полудню Надишь вполне освоилась с новыми обязанностями. Бывшая операционная медсестра, она была привычна к тонкой работе, тем более что в данном случае плохой шов приводил лишь к необходимости распороть его и попытаться заново. После обеда заключенных выпустили на прогулку в тюремный двор. Затем они вернулись в швейный цех и проработали до шести вечера. На протяжении всего дня поблизости присутствовали Верба или другие надзирательницы, но в целом обстановка была спокойной. Разговаривать друг с другом заключенным не запрещалось, хотя и приглушенно. Если изредка возникали перепалки, то они моментально пресекались ближайшей надзирательницей. Надишь никого не знала, да и не стремилась узнать, а потому провела день молча, заговаривая лишь по делу.

К концу недели Надишь вполне адаптировалась, что и неудивительно — в ее жизни, представляющей собой череду социальных институтов, тюрьма была только одним из. Она была привыкшей жить по расписанию, есть что дают и носить казенную одежду, выданную чужими людьми. К тому же по сравнению со следственным изолятором уровень свободы в тюрьме был просто немыслимым. По вечерам заключенных оставляли в покое, разрешая им тратить время на что хочется или что они могут себе позволить в данных условиях. Кто-то вязал крючком, кто-то рисовал, кто-то отправлялся на уроки в вечернюю школу, которая находилась здесь же, кто-то смотрел телевизор на диванах в общем зале — по вечерам двери камер оставались открытыми, позволяя заключенным свободно перемещаться в пределах нескольких помещений. Пожилая сокамерница Надишь тоже уходила, предоставляя ей возможность насладиться вечерним уединением. В первый же вечер Надишь набрала книг в библиотеке. Выбор был весьма ограничен, но лучше, чем ничего. Впрочем, даже такая простая вещь, как валяться с книжкой на койке, воспринималась как передышка и радость.

— Вы, кшаанки — тихие, чего вас шпынять. Это мужики у вас дурные, — пояснила Верба, когда Надишь выразила удивление по поводу вольных местных порядков.

— Не все мужики у нас дурные, — возразила Надишь, вступившись за свою нацию.

— Ты права, — ухмыльнулась Верба. — Не все. Только девять из десяти.

Действительно — Верба никого не шпыняла зря. Однако стоило хотя бы чуть-чуть нарушить правила — и провинившаяся отправлялась в штрафной блок, где жизнь была куда тяжелее, и оставалась там до тех пор, пока Верба не сменит гнев на милость. Помня об этом, заключенные старались вести себя наилучшим образом.

Месяц спустя сокамерница Надишь вышла на свободу. Надишь так и не узнала, за что та сидела — как-то к слову не пришлось, тем более что они едва ли вообще разговаривали. В тот же день она попросила у Вербы:

— Можно я останусь в камере одна? Никого ко мне не подселяйте.

— Да пожалуйста. Места много, — снисходительно пробурчала в ответ Верба, и Надишь разразилась широкой благодарной улыбкой — первой настоящей улыбкой за много-много недель.

— Ути, прелесть, — пробормотала Верба и неожиданно потрепала Надишь по щеке.

На самом деле после бурь ее жизни тюрьма воспринималась как тихая гавань. Да и еда здесь была неплохая — куда лучше той бурды, которую давали в следственном изоляторе. Надишь получала молоко, фрукты и иногда даже печенье.

В середине февраля пришла первая открытка от Ясеня. Надишь не представляла, как ему удалось ее разыскать, впрочем, если учесть задержку, это заняло какое-то время. Открытка была яркая и красивая, с изображением хрупкого белого цветка, чьи лепестки пронизывал солнечный свет. «Я рад, что ты осталась жива, — написал Ясень на обороте. — Как ты себя чувствуешь?»

От одного вида знакомого мелкого почерка Надишь ощутила такое сердцебиение, что ей пришлось сесть на койку, чтобы не упасть. Ясень не забыл ее и не злится на нее. Во всяком случае не настолько злится, чтобы не писать ей. К открытке прилагалась точно такая же, с двойным набором марок и уже вписанным адресом Ясеня — ровеннским; значит, он все-таки вернулся на родину. Надишь хотелось сказать ему многое: какой пустой стала ее жизнь без него, как ей не хватает их разговоров и даже их препирательств, и что она не способна уснуть, пока не представит, что находится в его объятиях. Однако она не решилась на