Отпусти меня - Литтмегалина

больнице, и все же выглядел вполне обычно, ничем не наводя на мысли о тюрьме. В лазарете всем заправляла строгая пожилая докторша. У нее были сухие, плотно сжатые губы и жидкие седые волосы, стянутые в узел на затылке. Надишь знала, что заключенные называют ее «Злыдня». При появлении Надишь Злыдня смерила ее пренебрежительным взглядом.

— Сейчас мы отправимся в «детский сад», осмотрим детей на педикулез, затем проведем туберкулиновую пробу. Подкожные инъекции делать умеешь?

Детским садом называлось отдельное помещение, где содержались маленькие дети заключенных женщин. Днем за детьми присматривали воспитатели. Матери навещали их по вечерам.

— Я много чего умею, — сказала Надишь. — Я операционной медсестрой работала.

— Это ты в прошлой жизни была операционной медсестрой, — отрезала докторша. — А сейчас ты никто и звать тебя никак.

— Ясно, — сказала Надишь, нисколько не обидевшись. Она прошла огонь и воду. Мелким хамством ее было не пробить.

— У тебя ровно неделя, чтобы доказать свою полезность. Иначе вернешься к швейной машинке. Уяснила?

— Уяснила, — ответила Надишь.

К концу недели докторша называла ее «Нади».

* * *

Месяц шел за месяцем. Надишь так и не вернулась в швейный цех, получив постоянное место в лазарете. По привычке она продолжала мысленно называть докторшу Злыдней, но по факту злыдней Злыдня не являлась, и они весьма неплохо сработались. По мере того, как докторша проникалась к новой подчиненной доверием, обязанностей у Надишь становилось все больше — она занималась детьми в «саду», женщинами-заключенными и иногда, по личной просьбе, оказывала помощь сотрудницам тюрьмы.

— Ни к чему тебе расхаживать в таком виде, — проворчала однажды Злыдня. — Ты медработник и должна выглядеть соответственно.

На следующий день Надишь выдали медсестринскую униформу — она была темно-синяя и мало отличалась от той, которую Надишь носила в больнице. Если учесть, что рабочие обязанности предполагали свободное перемещение по значительной части территории тюрьмы, то нынешнее существование уже значительно напоминало ее прежнюю жизнь. Надишь успокоилась, нащупала почву под ногами. На ее костях постепенно нарастало здоровое мясцо, а сердце билось четко и ровно и исправно перегоняло кровь, не демонстрируя никаких признаков того, что когда-то оно почти погибло. Что ж — Надишь и раньше не сомневалась, что Ясень отличный хирург. Ей повезло, что он оказался рядом в тот день… и она нуждалась в нем сейчас. Хотя бы в том минимальном объеме, в котором он мог быть с ней.

Открытки продолжали поступать — одна, а иногда две или даже три в неделю. Обдумывая очередное сообщение, Надишь не позволяла себе вспоминать прошлое или надеяться на будущее. Ясень пишет ей потому, что он одинокий, безработный и несчастный. Как только его положение улучшится, он забудет о ней.

В апреле Ясень прислал Надишь учебник по зоологии, который ей очень понравился. В конце следующего месяца он сообщил, что устроился на работу. Это означало, что его жизнь станет гораздо менее замкнутой и теперь в любой момент у него может кто-то появиться — несмотря на его подмоченную репутацию, Ясень все еще привлекательный мужчина, и какая-нибудь хищная инфекционистка наверняка обратит на него внимание. Даже если он действительно скучал по Надишь, блюсти ей верность в данных условиях бессмысленно. Их разделяло море, километры, закон, время и обстоятельства. Стоило ли вообще так отчаянно цепляться за остатки их отношений? И все же каждый раз, когда приходила следующая открытка, Надишь облегченно вздыхала.

— Сколько их у тебя уже скопилось? — спросила Верба, заглянув к ней как-то вечером.

— Вот столько, — Надишь продемонстрировала стопку открыток.

— Я сейчас, — сказала Верба.

Она ушла, через минуту вернулась и протянула Надишь рулон малярной ленты.

— Это зачем? — не поняла Надишь.

— Посмотри на свою камеру, — Верба обвела рукой серые обшарпанные стены. — Почему бы не оживить обстановку? Не беспокойся, малярная лента удаляется с картона без следа. Твои открытки не повредятся.

Используя липкие кусочки малярной ленты, они закрепили открытки Ясеня на стенах. Теперь Надишь окружали ровеннские леса, озера, облака и животные. В любой момент она могла сорвать открытку, прочесть ее и повесить обратно.

— Да, так гораздо лучше, — признала она с восторгом.

Началось лето. Ясень прислал учебники по биологии. По ночам Надишь загибалась от жары в своей душной камере. К счастью, в лазарете был кондиционер. Осень принесла облегчение. Если Ясень и обзавелся женщиной, то Надишь он об этом не уведомил, продолжая отправлять ей открытки. На тридцать пятый день рождения Ясеня Надишь нарисовала ему пингвинчика, обнимающего айсберг, заняв этим рисунком всю открытку, но те слова, что так упорно толкались в ее сердце, постукивая в шрам изнутри, она оставила при себе.

Тем не менее во всем, кроме ее безнадежной, бессмысленной любви, Надишь стала поразительно откровенной. Дистанция не привела к отчуждению, напротив — теперь, когда Ясень был так далеко от нее, что больше не мог считаться любовником и превратился в друга, Надишь смогла раскрыться. Постепенно, открытка за открыткой, она рассказала Ясеню, что в действительности происходило в тот год: ее отношения с Джамалом, обожженный, изнасилование, шантаж, причастность к смерти Леся и последующая одержимость местью. Надишь осознавала, что ее сообщения, да еще на ровеннском языке, доступны для прочтения любому сотруднику тюрьмы, но слова жгли ее сердце, и ей хотелось выговориться. Какая разница, что подумают посторонние люди? Главное — Ясень. А он уже не отвернулся от нее, уже доказал, что готов принять ее вместе с ее ошибками.

«Я ненавидела Джамала. Я была готова на что угодно, чтобы добиться для него наказания — убить или лечь с ним в постель. Впрочем, убийство далось бы мне легче…» — написала она.

«Мне прекрасно известно это чувство, когда некая идея полностью завладевает разумом… — ответил Ясень. — В твоем случае ты просто пыталась добиться справедливости всеми доступными средствами. Цель, можно сказать, благородная».

Вместе с этой открыткой пришел учебник по химии. Странное чтение, тем не менее Надишь приступила. Она так и не смогла полюбить художественную литературу — все эти блеклые придуманные образы никак не заполняли ее жизнь. Учебники, позволяющие лучше понять устройство реального мира, интересовали ее куда больше. Однако в отличие от биологии, которую Надишь сочла захватывающей, химия оказалась сложной и непонятной. Только упорство и оскорбленная гордость мешали Надишь забросить книжку.

«Столько времени прошло, а я все не могу забыть и успокоиться. Особенно тот день в пустыне… до сих пор чувствую себя вываленной в грязи. Паршивая химия — это кошмар какой-то. Я ни черта не понимаю!»

«Тот же мерзавец пырнул тебя ножом. Ты чувствуешь стыд, вспоминая о ножевом ранении? Я всегда отлично разбирался