Отпусти меня - Литтмегалина

— Вот и все, — сказала Надишь и включила воду, чтобы пепел унесло в сток.

— А как же шрам от операции? — спросила Верба. — Он не будет напоминать тебе о Джамале?

— Нет, он будет напоминать, как Ясень меня спас.

— Покажешь?

Надишь приподняла блузку и развернулась к Вербе. За прошедшее время шрам настолько поблек, что стал едва различим на темно-золотистой коже, да к тому же находился в малоприметном месте под грудью. Надишь, не склонная уделять своей внешности избыточное внимание, вспоминала о нем нечасто.

Взгляд Вербы выразил чистую плотоядность.

— Почти не заметно, — она провела по полосе шрама пальцем. — Какие сисечки. Я бы сама тебя изнасиловала.

— Верба, — рассмеялась Надишь. Она настолько страдала от вынужденного воздержания, что это заявление показалось ей скорее возбуждающим, чем возмутительным.

После ухода Вербы Надишь оглядела пустой участок на стене, оставшийся там, где раньше размещалась фотография, и повесила туда гору.

— Я — непробиваемая, Джамал, — произнесла Надишь вслух. — А ты — труп.

Четыре дня спустя ей пришла открытка от Ясеня. На ней были изображены пушистые облака. «Поздравляю!» — радовались пухлые, нарисованные разноцветными фломастерами буквы на обороте. Вокруг порхали тщательно нарисованные бабочки и сияли вырезанные из золотистой бумаги звездочки. Это было умилительно и крайне цинично, и у Надишь случился приступ смеховой истерики. Возможно, кто-то счел бы их чувство юмора неуместным, но Надишь с Ясенем были достаточно честны друг с другом, чтобы признать: иногда месть — это очень, очень хорошо. Аж на душе светлеет.

Вместе с открыткой Ясень прислал учебник ровеннского языка. К тому времени Надишь уже понимала, что происходит: Ясень готовит ее к поступлению в университет. Надишь не расспрашивала его об этих планах напрямую, так же как не делилась собственными смутными надеждами, что продолжали жить в ней вопреки обстоятельствам и здравому смыслу.

Что ж, времени для учебы у нее осталось предостаточно.

* * *

В декабре Ясеню исполнилось тридцать семь лет. Зима подползла к финалу, весна началась и закончилась. Сосредоточившись на учебниках, Надишь отвлекалась от грустных мыслей, да и время шло быстрее.

Девятого июня Надишь отпраздновала свое двадцатичетырехлетие, выпив вина с Вербой. До освобождения оставались считанные дни. От нетерпения Надишь едва могла спать по ночам. К тому же очередная открытка задерживалась, и с каждым днем волны накатывающей паники становились все выше. Что, если Ясень забыл о ней в последний момент? Что, если он отвлекся на кого-то? Представляя его рядом с другой женщиной, Надишь вся чернела от ревности.

За день до выхода ей пришло письмо. Конверт был вскрыт, затем заклеен обратно и помечен штампом «просмотрено».

— Я не знаю, что за сбой был на почте, но пять дней не приходило ничего никому, — посетовала Верба и бросила на конверт заинтригованный взгляд. Отсутствие возможности заглянуть внутрь очевидно вызывало у нее досаду. — Повезло, что ты успела получить свое письмецо. Интересно, что там? Ну, потом расскажешь…

Надишь рассеянно кивнула, всеми мыслями уже устремившись к письму. Верба не стала докучать и поспешила отбыть. Сев на койку, Надишь ощупала конверт. Плотный... Все больше нервничая, Надишь надорвала конверт, извлекла лист бумаги, испещренный мелкими ровными буковками, и начала читать:

«Я все еще сомневаюсь, что заклятие существует, однако возвращение на родину очевидно пошло мне на пользу. Здесь, дома, я наконец-то смог остыть и осмыслить свои поступки...

К тому моменту, как все началось, я уже долгое время был раздраженным, несчастным и с ума сходил от одиночества. Впрочем, это не может служить мне оправданием — как врач я должен был обратить внимание на собственное состояние, я же сбрасывал все на счет усталости и моей обычной меланхолии. Каждое утро я поднимался, шел на работу и делал что следует. Внешне я казался целым, но мою оболочку заполняло битое стекло. А потом я увидел тебя… Во мне возникли чувства, стремительно переросшие в одержимость. В моей голове поселились видения. Днем, на работе, мне удавалось отвлечься — при условии, что ты не мелькала где-то поблизости. Однако вечером, в своей пустой гулкой квартире, я оставался с ними один на один. Я видел тебя рядом со мной — обнаженную, согласную на все, нуждающуюся во мне так же сильно, как я — в тебе. Сейчас я понимаю, что мне стоило бы обсудить свои нездоровые фантазии с психиатром. Едва ли ее волшебные таблетки избавили бы меня от влечения к тебе, но хотя бы помогли удержать его в пределах нормальности. Вот только раскрывать кому-то нездоровые фантазии совершенно не хочется… и я держал их в секрете.

Сначала я попытался с тобой по-хорошему, но ты, вероятно, чувствовала, что со мной что-то не так, и малейший интерес с моей стороны вызывал у тебя резкое отторжение. Мое взвинченное состояние, сама рабочая обстановка, с ее вечной суетой и отсутствием возможности остаться с тобой наедине, не упрощали задачу. Приближалось завершение твоей стажировки, и я нервничал все больше. Получив должность, ты смогла бы перейти на работу в другую больницу — медсестры всегда востребованы. При твоей ко мне антипатии вероятность, что ты поспешишь ускользнуть, была достаточно велика. Тогда я решил действовать по-плохому. Я запугал тебя придирками, убедил, что способен разрушить твою карьеру, заставил приехать ко мне… Стоило тебе войти в мою квартиру — и ты была обречена. Я в любом случае взял бы тебя.

Ты была права, когда сказала, что в тот вечер я не видел в тебе человека. Я видел объект желания, источник счастья, решение всех моих проблем. То, что объект сопротивляется, не стремясь немедленно удовлетворить мои потребности, только вызвало у меня гнев. Мне было так просто вести себя как подонок — будучи полностью сосредоточен на своих чувствах, я едва ли замечал твои. Наутро, пытаясь выглядеть меньшим мерзавцем, я солгал тебе, что твоя реакция на снотворное стала для меня неожиданной… но я прекрасно знал, что делаю — ведь я даю людям наркоз и отлично разбираюсь в дозировках. Одурманив тебя, я превратил неудобный объект в удобный — обездвиженный и неспособный возразить. Я должен был испытывать моральные сомнения, однако никаких сомнений у меня не возникло. По моему убеждению, ты уже давно принадлежала мне. Я имел право прикасаться к тебе так, как считаю нужным. И это больное, собственническое чувство я считал любовью…

На самом деле я даже не знал тебя, начав узнавать лишь после того, как принудительно уложил в свою постель. Мне понравились твои смелость, упрямство и