Паранойя. Бонус - Полина Александровна Раевская

Спят они с этой мисс Делински или же нет — не суть. Чтобы почувствовать себя преданной, порой, достаточно “плотного сотрудничества” с другой женщиной, посыпанного сахарной пудрой вранья.

Мне требуется какое-то время, чтобы настроиться на разговор. Тошнит нещадно, номер набираю трясущимися руками и молюсь, чтобы абонент тоже был недоступен. Так хотя бы можно сделать вид, что я не проявила слабость, а просто обстоятельства не сложились, но вторая половина сегодняшнего дня, определенно, не моя. Мисс Делински отвечает на звонок.

— Где мой муж? — спрашиваю в лоб. Нет сил, да и желания расшаркиваться, и любезничать. Слава богу, мисс “коуч-ассистент” не уходит в несознанку, а холодно заявляет:

— Он сейчас не может…

— Мне плевать, что он может, а что — нет! Пусть возьмет трубку! — мгновенно выхожу из себя от понимания, что уж теперь-то точно все предельно ясно.

Да-да, оказывается, я еще на что-то надеялась.

— То, что вам плевать, и так понятно, — менторским тоном остужает мой пыл гребаная мисс, — но раз уж вы, наконец, засуетились, то возьму не себя смелость посодействовать. Ждите, сейчас пришлю адрес.

Какого хрена? — хочется мне возмутиться, но звонок сброшен, а следом приходит адрес. Несколько долгих секунд я смотрю на него, ничего не понимая, а потом изнутри начинает пробивать холодом, ведь это должно было быть все, что угодно, только не больница.

Сережа, Сереженька… Что ты опять, натворил, гордый ты идиот?!

Но с ним-то давно все понятно, а вот я хороша, конечно. Тот случай, когда из тебя сделали дуру, потому что ты — дура и есть.

Трясущимися руками завожу мотор и лечу по указанному адресу, а в голове пазл за пазлом начинает вырисовываться, наконец, логичная картинка, и в ней не Долгов — главная сволочь, а я — эгоистка, не желающая видеть дальше собственного носа. Рассказ мисс Делински, являющейся медсестрой, только подтверждает это.

Оказывается, Долгову стало плохо по пути домой, и сейчас его готовят к операции по пересадке почки, а до этого еще одна пересадка, отторжение, непрерывный диализ, постоянный прием препаратов и поиски донора, — все это Долгов пережил в одиночку, пока я жила в надуманных проблемах и собственном мирке, крутящемся вокруг моих желаний о ребенке.

— Я не знаю, как такое можно не заметить, — звучит закономерное осуждение.

Мне хочется огрызнуться, что она в принципе ни хрена не знает: ни наш образ жизни с бесконечными перелетами и командировками, ни каково это, когда у тебя трое детей и свой бизнес, ни моего мужа, но суть в том, что и я его, как оказалось, не знаю. Точнее — не потрудилась узнать, заглянуть глубже за вечное балагурство, уверенность и силу. Для меня он всегда был, как будто слегка сверхчеловек, он сам себя так позиционировал, и я никогда не задумывалась, что, как и у каждого, у него могут быть свои страхи, свои комплексы и болевые точки. Я просто плыла по течению, которое он задавал, принимая пороги и подводные камни за свойство горной реки, а не результат какого-нибудь оползня. И теперь мне было невыносимо стыдно, и больно.

За десять лет совместной жизни я не стала Долгову чем-то большим, чем маленькой, любимой Настькой, с которой нужно сдувать пылинки и которую нужно ото всего оберегать. Мой муж так и не научился доверять мне на том уровне, на котором в любимом человеке видят поддержку, опору и позволяют себе искать утешение.

Да и с чего бы ему? Однажды попробовал и что? Я “просто пожалела” и больше не пожелала иметь с ним никаких дел. Плюс, конечно же, Зойкино предательство оставило свой неизлечимо-неизгладимый след. Как бы Сережа ни делал вид, что все в порядке, я знаю, сестра была для него лучшим другом, соратницей, единомышленницей, вторым я и самой большой потерей в его жизни, о которой он каждый год в сентябре — в день ее рождения, — горько сожалеет, пока думает, что никто не видит, как он достает из сейфа затертое фото двух хохочущих подростков, уплетающих один батон на двоих.

И все же… мне казалось, что за десять лет мы смогли преодолеть этот травмирующий опыт. Но, видимо, не зря говорят — креститься надо.

Само собой, назревает закономерный вопрос — что сделала не так, где ошиблась, не додала?

С этим вопросом я иду к Долгову в палату. Врач, войдя в мое положение(не без удивленного взгляда, конечно), позволяет мне буквально на пять минут увидеться с мужем.

Правда, как смотреть ему в глаза после столь вопиющей невнимательности, даже не представляю. Наверное, я бы еще час топталась у двери в нерешительности, но время не ждет.

24

Собравшись с духом, делаю решительный шаг. Только стоит мне войти в палату, как от моей решимости не остается ни следа. Состояние Долгова становится для меня ударом под дых. Не могу поверить, что еще утром мне казалось, будто все в порядке. Ведь сейчас передо мной абсолютно-больной человек: взмокший, с бледно-серой, обтянувшей кости лица, кожей, огромными синяками под ввалившимися глазами и немыслимой худобой.

Господи! Я что, слепая, дура или сумасшедшая, живущая в каком-то своем выдуманном мире?

Задрожав, зажимаю рот рукой, чтобы не потревожить Сережу рвущимся наружу всхлипом, но Долгов, как раз, открывает глаза и тут же их закатывает, втягивая раздраженно воздух.

— Я же просил ее не звонить, — цедит он сквозь зубы и предпринимает попытку принять сидячее положение, но, побледнев еще больше, терпит неудачу, и это, наконец, выводит меня из состояния полнейшего шока. В груди разгорается пламя негодования.

— А сколько бы еще ты врал? — пересекаю в несколько шагом палату и помогаю ему приподняться на подушках, взбивая их со всей кипящей во мне бурей эмоций. — Ты вообще собирался сказать мне правду? Или я так и должна была думать не бог весть что?

— Настюш, давай не сейчас, — вздыхает он устало, и я, конечно, понимаю, что сейчас действительно не время, но, если не спрошу, огонь, полыхающий во мне, сожжет дотла. Поэтому, застыв на мгновение, кусаю изо всех сил губы, чтобы сдержать рвущиеся наружу слова, но не могу.

Не могу!

— Просто ответь на вопрос. Я настолько хреновая жена, человек? Или что?

— Перестань, — морщится он. — Дело вовсе не в тебе.

— А в чем? — срываюсь-таки на плач, не в силах воспринимать всю эту ситуацию спокойно. — Почему левой женщине ты готов довериться, а мне…

— Потому что это левая женщина, а ты — любимая! — повышает он голос, будто этим все сказано.

Ну, в