Паранойя. Бонус - Полина Александровна Раевская

— Так это любовь такая? — не могу не сыронизировать.

— Да, Насть, такая. Во всяком случае у меня.

— Как хорошо, что ты уточнил, а то думаю, я глупенькая или мне наврали, что любить — значит доверять.

— О, начинается, — снисходительно тянет он, в очередной раз закатывая глаза.

— А что начинается? Скажешь, нет?

— Насть, я женился на тебе без контракта, ты в любой момент можешь хлопнуть половину моего капитала. Этого мало, учитывая, как я отношусь к деньгам?

— Ты просто знаешь, что я никогда…

— Никто не знает, что он и когда, даже ты сама. Моя сестра это с успехом доказала.

— Я не твоя сестра!

— И все же… поверь, я бы так не рискнул больше. Но ради тебя, чтобы не выглядеть пиздоболом, пересилил себя и, как и положено, в знак своих чувств вложил тебе в руку нож и повернулся спиной. Думаешь, мне это легко далось? Думаешь, так все делают?

— Не думаю, но скрывать свое состояние — это разве о доверии и любви?

— А почему нет, Настюш? С чего ты взяла, что распустить булки и сопли — вот это любовь и доверие? Почему, например, в начале отношений так хочется прыгнуть выше собственной головы и казаться лучше, чем ты есть?

— Сереж, я не собираюсь играть в очередную угадайку и подмену понятий, — открещиваюсь от стопроцентного потока сознания, но кто бы меня слышал.

— Да потому что еще горит и имеет значение, есть страх потерять. А потом уже люди расслабляются, снижают стандарты и им становится плевать, какими они будут в глазах тех, с кем живут. Они уже получили все, чего хотели, значит можно разъедаться до поросячьего визга, пердеть, орать благим матом, драться и просто быть самими собой во всей полноте своей неидеальной натуры. Тебе нужно такое доверие, Настюш? Мне лично нет, потому что я все еще горю, все еще хочу быть для тебя кем-то большим, чем просто тем, с кем можно жить, но кого уже давно не представляешь в своих мечтах и фантазиях.

— И для этого пусть лучше жена будет умирать от ревности и думать, что ты — мудак? — не могу не съязвить. Что-что, а красноречия у Долгова не отнять, своя логика в его рассуждениях, конечно, есть, но методы…

— Ну, мудаком я быть не перестаю, в любом случае, — усмехается он, а мне хочется поаплодировать. Браво! Немного самоиронии, и жертва манипуляции уже готова симпатизировать манипулятору. И хотя я знаю, что Долгов в данный момент не играет, а действительно верит во все, что говорит, манипулировать при этом у него тоже прекрасно получается. Видимо, это уже в крови.

— С этим не поспоришь, — тяжело вздохнув, делаю вид, что не ведусь на его уловки, но по факту — уже не чувствую обиды и гнева, мне просто хочется немного искренности, а не громких слов. И, как ни странно, Сережа все понимает. Опускает взгляд на свои сложенные руки и, помедлив, несколько долгих секунд, наконец, признается:

— Прости, котенок, просто… я не умею быть уязвимым.

25

От его признания в горле застывает колючий ком. Чувство, будто меня опустили в теплую воду после того, как долгое время держали на морозе. Становится не тепло, а очень-очень больно. Хочется прокричать: “Так не любят!”. Но статистика вещь упрямая и, как бы красиво поэты, философы и психологи не расписывали самое прекрасное из чувств, реальность такова: любовь — бесконечная тяжба двух сердец и характеров со всеми комплексами, страхами и пониманием вещей. Иногда она выливается в непримиримые разногласия, а иногда, понимаешь, что готов любить человека с его недостатками. И я люблю Долгова, люблю в нем эту непостижимость, неисчерпаемость, даже, когда она уступами срывается в какое-то совершеннейшее безумие. Но, боже, как же это, порой, тяжело!

— Знаешь, Сереж, — шмыгнув носом, прерываю затянувшуюся паузу, — а кто-то не умеет держать в узде свой аппетит, кишечник или гнев, хотя по сути это все одно и то же. У каждого свои слабости, а гордыня, говорят, и вовсе мать всех грехов. Стоит об этом задуматься, прежде, чем сравнивать и делать свою ситуацию исключением.

— Справедливо, — усмехнувшись, отдает Долгов должное моему доводу, правда, ненадолго. — Но чаще всего у других нет разницы в двадцать лет, и им не нужно соответствовать.

— Всегда и всему нужно соответствовать. Другое дело — что понимать под соответствием. И мне больно, что ты видишь меня человеком, который не способен на это понимание.

— Не переворачивай с ног на голову, Настюш.

— А как еще расценивать твой спектакль? Чувство, будто я должна была в тот же час, как узнаю правду, уйти от тебя. Разве я такой человек?

— Вот именно, что не такой. Ты бы терпела, жалела и чахла рядышком. А я так не хочу. Не хочу быть в тягость, не хочу всей этой возни, кудахтанья… Не хочу… Просто, блядь, не хочу!

Он с шумом выдыхает, откидываясь на подушку и устало прикрывает глаза. Я замираю, не в силах проглотить ком в горле и что-либо сказать.

Наконец, между нами долгожданная честность. Все вывернуто наизнанку. Вот только легче не становиться. Что топить друг друга во лжи, что говорить на поверхности раскаленных нервов — все одно, — мучительно.

— Прости меня, — все, что могу выдавить из-за подступающих слез.

— Перестань, котенок, — морщится Долгов. Ему неприятно, впрочем, как и мне. Не хочу обременять его своими излияниями, но стыд, вина и какая-то обречённость душат.

— Нет, правда. Ты, конечно, редкостный идиот, но и я, видимо, что-то так и не поняла, не додала, да просто даже не заметила. Это ужасно… это…

Голос срывается на очередной всхлип, зажимаю рот в попытке не дать волю эмоциям, но куда там, тем более, когда Сережа берет меня за руку и притягивает к себе, заставляя сесть рядом.

— Ш-ш. Не надо так. Это не твоя вина, — шепчет он, нежно стирая с моих щек дорожки слез.

— Знаю, но…

— Нет, никаких “но”, котенок, просто я действительно идиот. Ну, и моя актерская игра хороша не только на публике.

У меня вырывается истеричный смешок, а Долгов, видимо, только этого и ждал. Улыбается вымученно и целует нежно-нежно, едва касаясь. Это действует умиротворяюще, постепенно истерика сходит на “нет”, остается только опустошение и один-единственный вопрос:

— Что с нами не так?

— Не драматизируй, Настюш.

— Разве драматизирую? Думаешь, много людей с такими проблемами?

— Уверен, до хрена и