Паранойя. Бонус - Полина Александровна Раевская

— Что не так, Серёж? Тебе что-то не нравится?

Он даже не оборачивается, хмыкает только как-то так многозначительно, словно только и ждал этого вопроса, и заранее подготовил ответ.

— Нравится, Настюш. В том-то и дело, что все нравится.

У него на губах расцветает усмешка, а я вообще перестаю что-либо понимать.

— То есть?

— Не знаю… Просто раньше я бы никогда не смирился, не позволил бы даже…

— Что не позволил? Расслабиться, довериться, побыть больным?

— Скорее, ведомым, слабым, старым…

— Ты так это ощущаешь? — стараюсь звучать спокойно, но внутри все горит.

— Не совсем, но по факту это так, раньше я бы…

— Серёжа, причём здесь раньше? Раньше и у меня жопа была крепче, но что это меняет?

— Ничего, котёнок, в твоём случае ничего.

— А в твоём?

— А в моем просто экзистенциальные пиздострадания и драматургия. Прости, дурака! — пытается он, как всегда отмахнуться и свести все к шутке, но черта с два я ему позволю.

— Сереж, давай не будем умалять проблему, просто ответь на вопрос: что не нравится?

Я буквально чеканю по буквам последние слова и пристально слежу за реакцией. Цокнув и отставив кружку в чаем, начинает как-то обречено смеяться.

— В том и дело, котёнок, что нравится, меня все устраивает, устраивает быть заменяемым, сбагривать контроль и ответственность, таращиться с кружкой чая на закат, думать о высоком, и мусолить все это дерьмо. Я сдаюсь и, видимо, сдаю…

Это звучит с каким-то горьким принятием, от которого начинает печь глаза, а на языке крутится такое же горькое: «Ну, зачем ты так? Зачем сам себя сжираешь живьем?».

— А ты не думал, что с возрастом это нормально? — выдавливаю осторожно, кое-как совладав с эмоциями.

— С возрастом — да, Настюш — очередной смешок. — Только в моем случае этот «возраст» называется старостью.

Что сказать? В какой-то степени это, конечно, смешно, но и оправдано, пожалуй. Страх старения присущ каждому человеку, а таким, как Долгов, которые так и не повзрослели с восемнадцати, и вовсе крайне тяжело. Но все же…

— И что, жизнь закончится?

— Жизнь-то нет, а вот взгревание твоей звонкой попки… — подмигнув, ухмыляется он с привычным озорством мальчишки, за которым хрен разберешь то ли в очередной раз стебется, то ли и правда переживает.

— И это все, что тебя волнует? — вопрошаю недоуменно, потому что…

Ну, серьезно? Столько нервов, напряжения, а в итоге — всего лишь секс? Не то, чтобы я умаляла его значение, просто звучит, как нелепая шутка или бумеранг восьмидесятого уровня за все мои психи и истерики юности.

— Тебя это по идеи должно волновать в первую очередь, — продолжает Сережа насмешничать.

— Должна, но ты курсе, что чем ниже у человека интеллект, тем выше его сексуальная активность?

— Это ты сейчас, Настюш, вежливо назвала меня дебилом? — весело уточняет Долгов, садясь в кресло.

— Я не настолько воспитана, Сереж, — язвлю, устраиваясь на диване напротив. Сережа смеется, а потом вновь устремляет задумчивый взгляд в окно, на несколько долгих минут повисает неловкое молчание.

— Может, наконец, поговорим серьезно.

— А что для тебя серьезно, Настюш?

— То, что имеет для тебя значение, — тяну неуверенно. Серёжа с усмешкой качает головой.

— Ты просила честности, Насть, я сделал над собой усилие…

«И начинаю об этом жалеть» — четко звучит между строк, а я едва сдерживаю досаду.

Дура, блин, такая дура!

— Я просто…

— Да, ты «просто», Настюш, — шпилька, но вполне заслуженная.

Ведь сначала требовала вывернуться наизнанку, а потом обесценила. Молодец, что тут ещё скажешь?!

— Ты прав. Прости! Но я правда хочу понять твои тревоги, страхи и помочь их преодолеть.

— Я знаю, Настюш, но ты их не поймёшь при всем желании. Мы с тобой для этого слишком разные, а натянуть свою личность на чужую историю жизни и без того крайне тяжело — это во первых, а во-вторых, в этом нет никакого смысла, когда дело касается меня.

— Что ты имеешь в виду?

30

— Это сложно объяснить. Ты будешь смеяться и наверняка не согласишься, мне и самому сейчас смешно, хотя то о чем я думал последние месяцы почти выломало мне хребет. Спасибо суке-старости за то, что только «почти», иначе я бы не смог взглянуть на себя и свою жизнь под таким углом. Возраст, как ни странно, усмиряет даже самые дикие натуры.

— Возраст?

— Да, Настюш, возраст и страх. Страх потерять жизнь, тебя, страх, что однажды меня станет недостаточно, страх, что я уже не тот… Да просто сам по себе страх для меня — человека, который никогда и ничего не боялся, стал серьезным испытанием, проедающим до костного мозга. Я бесился, злился, захлебывался от своей беспомощности перед лицом неизбежного, искал выходы, боролся, пока не понял, что все это делает меня не слабым и каким-то не таким, а живым. Просто, мать его, живым! Как однажды сделала любовь к тебе. Это сложно понять, когда не имеешь той вседозволенности и власти, стирающей всякую мораль и запреты. Голова идет кругом от безграничных возможностей, и ты начинаешь творить лютую дичь. Сначала потому что можешь себе позволить, потом — потому что больше не чувствуешь ничего, кроме вселенской скуки. В сорок мне казалось я перегорел к людям, к миру и ничто уже не разожжет во мне огонь, а потом появилась ты, и я задышал полной грудью, почувствовал вкус и обрёл смысл. Да, через боль, через испытания, но после того паралича зажранности, было уже все равно, как. Происходило самое лучшее в моей жизни, хоть и самым плохим образом. И как бы меня там не бесоёбило, как бы ни ломались мои убеждения, как бы я сам на них не топтался, ни клал на то, на что положил всю сознательную жизнь, я никогда, ни на одну секунду не пожалел, что так бессовестно и жадно в тебя влюбился. И сейчас я тоже ни о чем не жалею. Да, злюсь, негодую от собственного эгоизма, но в конечном счёте понимаю, что все во благо: и боль, и болезнь, и все эти страхи-комплексы, и пиздострадания, просто потому что по-другому скотскую натуру, охочую до новизны и удовольствий, не удержать. Так что не надо, Настюш, ничего преодолевать, менять и прорабатывать. Есть кандалы, которые не нужно снимать, чтобы человек просто оставался человеком. Нужно лишь время, чтобы осознать это и принять.

— И ты принял? — выдавливаю кое-как, сглатывая острый ком в горле.

— Ну, скажем так — я в процессе.

Мне ничего не остается, кроме, как кивнуть и попытаться не дать волю