Святой - Матильда Мартел

И помоги мне Боже, я хочу дать ему это.

— Лили? — Голос Зои прорывается сквозь мои мысли. — Что он сказал?

Я блокирую экран телефона, не желая, чтобы она видела его сообщение.

— Он дает мне время подумать.

Это не совсем ложь, но далеко от полной правды. Лука не дает мне время — он ставит ультиматум. И самая ужасающая часть — как сильно я хочу подчиниться ему.

— Хорошо, — говорит Зои с облегчением. — Возьми столько времени, сколько нужно. Узнай его получше, прежде чем принимать какие-то серьезные решения.

Я киваю, но мысли уже несутся вперед. К полуночи. К Луке, который придет за мной, если я не приду к нему. К тому, что это будет значить — для меня, для моей семьи, для всего, что я, как мне казалось, знала о себе.

Я смотрю на часы. Четырнадцать часов до полуночи. Четырнадцать часов, чтобы решить, слушаться разума или сердца. Выбрать между жизнью, которую я всегда знала, и мужчиной, который всего за одну ночь заставил меня подвергнуть сомнению все.

Я не смогу решить сегодня. Вместо того чтобы паковаться к Луке, я запихиваю свои любимые кашемировые свитера и разношенные до мягкости джинсы в свою кожаную сумку для путешествий на выходные. Мои пальцы дрожат, когда я звоню маме, чей певучий голос оживляется при упоминании о визите. В своей типичной манере она не допытывается — просто обещает свежеиспеченное печенье с корицей, то самое, из-за которого Albany Times сделало о ней статью прошлым Рождеством.

В считанные минуты она организует элегантный черный автомобиль, чтобы забрать меня. Два часа на север по извилистым дорогам долины Гудзон, мимо позолоченных осенью деревьев и колониальных поместий, и вот она, резиденция губернатора — крепость с белыми колоннами, где опасные руки Луки Равелло не могут до меня дотянуться, пока я принимаю решение.

Глава 15

Лука

Я проверяю свои часы в десятый раз за столько же минут, их тяжесть давит на запястье. Полночь наступила и прошла шесть часов назад, а Лили все еще не приехала. Мои сообщения — двадцать семь штук — остаются без ответа, мои звонки идут сразу на голосовую почту после одного пустого гудка. Линия горизонта Манхэттена за моим окном сменилась с непроглядной черноты на туманный лилово-серый цвет предрассветного неба, огни города расплываются сквозь дождь, стекающий по стеклу. Каждый проходящий час питает ярость, растущую внутри меня, живую тварь с зубами и когтями, скребущую по ребрам, как зверь, пытающийся вырваться на свободу.

— Хватит, — рычу я, слово эхом разносится в пустом офисе, когда я со всей силы бью кулаком по столу из красного дерева и отталкиваю кресло с такой силой, что оставляю вмятину в стене позади. Я хватаю ключи из серебряной чаши, где они лежат, эмблема Ferrari ловит свет, когда мои пальцы сжимаются вокруг них.

Дорога до ее квартиры занимает пятнадцать минут. Я мог бы послать одного из своих людей, но это личное дело. Когда что-то принадлежит Луке Равелло, он забирает это сам.

Коридор за ее дверью тих, если не считать электрического гула дешевых люминесцентных ламп, заливающих все желтым светом, превращающим выцветший бежевый ковер в цвет засохшей рвоты. Я стучу один раз, костяшки пальцев ударяют по пустотелой древесине с силой, достаточной, чтобы задребезжали латунные цифры — 413 — ввинченные в облупившийся шпон. Звук эхом разносится по пустому коридору, как выстрел.

Дверь распахивается, открывая взгляду ее соседку по комнате — Зои, если я правильно помню — одетую в огромные спортивные штаны NYU и выцветшую майку на лямках, облегающую ее стройную фигуру. Ее темные волосы небрежно собраны на макушке, а глаза — голубые с янтарными крапинками — расширяются, как у загнанного зверька, при виде меня, стоящего на пороге в этот несусветный час.

— Мистер Равелло, верно? — говорит она, ее голос выше обычного, пальцы нервно крутят серебряное кольцо на большом пальце. — Я не ожидала вас.

— Где она? — спрашиваю я, сохраняя голос ровным, даже приятным, хотя каждый мускул в моем теле напряжен до предела.

Зои переминается с ноги на ногу.

— Лили здесь нет. Она, эм, попросила передать вам, что будет в Олбани всю неделю. Навещает родителей.

Олбани. Резиденция губернатора. Единственное гребаное место в этом штате, где мое влияние ограничено рвом из полиции штата и политической волокитой.

Я выдавливаю улыбку, ту, что очаровала бесчисленных женщин и запугала столько же мужчин. Мои губы растягиваются, но глаза остаются холодными, как лед.

— Понятно. Какая неудача. Я надеялся сделать ей сюрприз.

— Она уехала довольно внезапно, — отвечает Зои, ее пальцы теперь быстрее крутят серебряное кольцо, плечи слегка сутулятся под тонким хлопком майки. — Семейные дела, наверное.

— Конечно. — Я киваю, склоняя голову с озабоченностью, идеальная картина разочарованного парня. — Когда будете говорить с ней, пожалуйста, передайте, что я звонил. Скажите, что надеюсь, она хорошо проводит время с семьей.

Облегчение заливает лицо Зои, ее напряженные плечи опускаются на целый дюйм, цвет возвращается к костяшкам пальцев.

— Конечно, я передам.

— Спасибо. — Я поворачиваюсь, чтобы уйти, затем останавливаюсь, мои итальянские кожаные туфли бесшумно разворачиваются на выцветшем коридорном ковре. — Еще кое-что — она случайно не говорила, когда вернется?

— В конце недели, кажется? Она не уточняла. — Глаза Зои стреляют влево — жест, который я использовал в сотнях переговоров.

Я снова киваю, мышцы челюсти напрягаются под моей тщательно поддерживаемой пятичасовой тенью.

— Что ж, передавайте ей от меня наилучшие пожелания.

Как только двери лифта закрываются с тонким звоном, я со всей силы бью кулаком по стене из щеточного металла, оставляя вмятину размером с грейпфрут. Кровь сочится из разбитых костяшек, багровые капли забрызгивают полированный пол, как рубины. Острая боль, пронзающая руку, ничуть не успокаивает белый огонь ярости, бушующий за ребрами, угрожающий испепелить мой тщательно выстроенный контроль.

Олбани. Она сбежала в гребаный Олбани.

В уединении своей машины я позволяю маске полностью соскользнуть. Я сжимаю руль так сильно, что костяшки белеют, дыша сквозь стиснутые зубы. Она думает, что может сбежать от меня? После того, что между нами было? После того, как я открылся ей так, как не открывался ни с кем другим?

— Черт возьми! — Я бью ладонью по приборной панели.

Она сама пригласила меня в свой мир. Она сама ко мне клеилась — не наоборот. Это она смотрела на меня этими невинными голубыми глазами, она прижималась своим идеальным телом ко мне, она умоляла меня взять ее. А теперь бежит в папин особняк,