Мой сводный Амир. Я тебя укрощу, сестрёнка! - Алекс Стар

И я не могу ослушаться. Волны наслаждения накатывают, горячие, всепоглощающие. Я цепляюсь за его плечи, хрипло стону, теряю контроль над телом. Он наблюдает за мной, его глаза горят в полумраке, он с наслаждением ловит каждую мою судорогу, каждый стон.

Когда пик спадает, я безвольно обвисаю на нем, вся мокрая, дрожащая. Он прижимает меня к себе, его рука все еще между моих ног, влажная от моих соков.

— Это только разминка, — говорит он, и его голос низок и опасен.

Он аккуратно укладывает меня на разложенное сиденье. Пространства мало, мы тесно прижаты друг к другу. Он нависает надо мной, отбрасывая тень на мое лицо. Я вижу, как он расстегивает ремень, как спускает молнию на джинсах. Звук шипения молнии кажется самым откровенным звуком в мире.

Он входит в меня не с резкой болью новизны, а с глубоким, наполняющим чувством знакомства. Моё тело сразу же принимает его, легко и влажно, обжигая его изнутри. Он замирает, его тело напряжено, как струна.

— Боже… — он выдыхает мое имя. — Ты… идеальна.

— Продолжай, — требую я, чувствуя, как желание снова нарастает, еще более сильное после недавнего оргазма. — Не останавливайся.

И он начинает двигаться. Сначала медленно, глубоко, давая мне прочувствовать каждый сантиметр своего тела. Но вскоре ритм меняется. Он становится быстрее, жестче. Он входит в меня с какой-то отчаянной силой, будто пытаясь запечатать внутри себя только что пережитый ужас, заменить его собой. Каждый толчок заставляет меня вздрагивать, стонать. Я обнимаю его ногами, притягиваю его глубже, желая, чтобы он растворился во мне.

Его губы снова на моих, его язык повторяет ритм наших тел. Я слышу его хриплые стоны, чувствую, как напрягаются мышцы его спины под моими ладонями. Воздух в салоне становится тяжелым, густым от нашего дыхания, от запаха секса и пота.

— Ты моя, — рычит он прямо мне в шею, его зубы слегка сжимают мою кожу. — Слышишь? Только моя. Что бы ни случилось. Я всегда найду тебя.

Его слова добивают меня окончательно. Слезы снова подступают к глазам, но теперь это слезы облегчения, счастья, безумной, животной радости. Я отвечаю ему тем же, мое тело раскрывается для него полностью, без остатка, отдаваясь во власть его ритма.

Когда мы оба достигаем пика, это похоже на падение с огромной высоты. Я кричу, закусив губу, чувствуя, как его тело судорожно сжимается в последнем рывке. Он издает долгий, глубокий стон и падает на меня, тяжелый, мокрый от пота, полностью мой.

Мы лежим так, сплетенные, не в силах пошевелиться. Наше дыхание постепенно выравнивается. Он не входит из меня, просто лежит, прижимаясь лицом к моей шее. Его сердце колотится о мое.

— Милана, — шепчет он, и в этом слове нет ничего, кроме обладания. И нежности. Настоящей, оголенной.

Я запускаю пальцы в его волосы и слабо тяну его к себе.

— А теперь вези меня домой, — говорю я тихо.

Он поднимает голову и смотрит на меня. Его глаза сияют в темноте. Он улыбается. Это улыбка человека, который нашел то, что искал.

18

Дом встречает нас ледяным молчанием. Свет люстры в гостиной бьет по глазам — резкий, неумолимый. Мама сидит, бледная, сжимая остывшую кружку. Рустэм стоит у камина, его поза — поза хозяина, вынесшего вердикт.

— Милана, садись, — его голос не оставляет места возражениям. Он смотрит на меня, игнорируя Амира. — Для твоей же безопасности. Уезжаешь в Лондон. Завтра. Рейс в семь тридцать. Я так решил. Вместе с твой мамой.

Мир замирает. Завтра. Слово падает, как камень. Я смотрю на маму — она опускает глаза. Тогда я поворачиваюсь к Амиру. Его лицо — каменная маска. Ни единой эмоции.

— Амир? — шепчу я.

Я жду, что он возразит отцу, ответит. Но он молчит. Его молчание разбивает меня. Я поднимаюсь.

— Хорошо. Я поеду.

Я иду к лестнице, не оборачиваясь. Теперь мне всё равно.

Я не хочу жить так: скрывая от всего мира свои отношения, когда мой сводный будет приходить ко мне только по ночам, как вор.

Я не согласна на такое.

Ночь тянется бесконечно. Я не сплю, смотрю в потолок. Изгнание. Мечта, ставшая наказанием. Всего пару недель назад я о таком только мечтала. Подальше от этой семьи. От этого высокомерного сводного, который теперь стал для меня самым любимым человеком на свете.

И который предал меня…

Перед рассветом прикосновение к плечу заставляет вздрогнуть. Амир склонился над кроватью. В его глазах — дикая решимость.

— Тише, — шепчет он, прикладывая палец к моим губам. — Собирай самое необходимое. Только документы. Уезжаем. Прямо сейчас.

Сердце колотится.

— Куда?

— Просто скажи «да». Если ты любишь меня. Если веришь мне.

— Да.

Его поцелуй быстрый, грубый — печать и клятва. Одеваюсь в темноте, руки дрожат. Рюкзак — паспорт, кошелек. Больше ничего.

Он ведет меня черным ходом в гараж. Его машина ждет, черная и тихая. Мы выезжаем в предрассветную мглу. Город спит.

Километры бегут за окном. Мы едем подальше от нашего дома, от нашего дома, от нашего прошлого. Амир давит на газ, словно от каждой секунды, каждого километра зависит вся наша жизнь. Всё наше будущее.

Ближе к вечеру мы сворачиваем с трассы. Неоновая вывеска «Американские горки» маячит в сумерках. Номер десять. Комната пахнет дезинфекцией и старостью. Затрепанный ковер, огромная кровать. Но нам совершенно плевать на это.

Потому что в этом мире сейчас есть только двое: я и он.

Дверь номера с громким щелчком захлопывается за нами, и мир сужается до этого затхлого пространства. Но в этот момент этот захудалый мотель кажется мне единственным безопасным местом на земле. Амир поворачивается ко мне, его грудь тяжело вздымается после бега, после погони, которой на самом деле не было, но которая ощущалась каждой клеткой. В его глазах — не просто решимость, а что-то дикое, первобытное.

Голод. Голод по моему телу.

По моей душе.

Он не произносит ни слова. Он просто наваливается на меня, прижимает к двери, и его рот находит мой с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Это не поцелуй, это поглощение. Я тону в нем, цепляюсь за его куртку, чувствую, какая бетонная стена холодная через тонкую ткань моей футболки, а его тело — раскаленное. Его язык грубо вторгается в мой рот, и я отвечаю ему с той же яростью, кусаю его губу, слышу его низкий стон. Мои руки запутываются в его волосах, дергают их, и ему, кажется,