Мой сводный Амир. Я тебя укрощу, сестрёнка! - Алекс Стар

удар, похожий на взрыв. Не рядом, а где-то снаружи, но такой мощный, что бетон подо мной содрогается. Виктор замирает, его похотливая гримаса сменяется удивлением и мгновенной животной настороженностью. Его руки ослабляют хватку.

Оглушительный грохот. Ещё…

Это не выстрелы. Это что-то тяжелое, металлическое. Словно тараном бьют по воротам гаража. Глухой, сокрушительный гул повторяется, нарастая. Свет мерцает, с потолка сыплется пыль.

— Что это, блядь? — Сиплый голос Артура срывается на фальцет.

Он бросается к зарешеченному оконцу, пытается заглянуть наружу. В этот момент железные двери подвала с оглушительным, утробным скрежетом, от которого закладывает уши, выламываются вовнутрь. Они падают на бетон с лязгом сорванного с петель металла.

В проеме, в клубах поднявшейся пыли, я вижу несколько плотных теней. И впереди них — он.

Амир.

Он не кричит. Он смотрит. Его взгляд, черный и обжигающий, за долю секунды выхватывает из полумрака всю картину: Артура у окна, Санька, застывшего с ремнем в руках, Лизу, неподвижную и раздетую на полу, Карину, плачущую у стены. И меня. Меня под Виктором, с разорванным в клочья платьем.

И в его глазах что-то окончательно гаснет. Остатки какой-то цивилизованности, сдержанности. Остается только чистая, первобытная ярость. Теперь он сам — злобное животное.

Я всё вижу словно в замедленной съёмке.

Следом за Амиром в гараж вваливаются другие мужчины. Я узнаю Рустэма. Его лицо — маска холодной, расчетливой злобы. Он что-то коротко командует своим людям, и те, вооруженные, расходятся, обезвреживая охрану снаружи. Но меня не интересует сейчас Рустэм.

Амир уже движется. Не бежит — стремится, как хищник, уловивший запах крови. Виктор, опомнившись, пытается вскочить, занести на него кулак, но у него нет ни малейшего шанса. Амир не уклоняется. Он встречает его движение своим, резким и точным. Раздается глухой, костяной хруст. Кулак Амира со всей силы врезается в челюсть Виктору. Тот отлетает к стене и оседает.

И мой сводный подбегает к нему, и я уже не могу смотреть дальше на это кровавое месиво, словно он решил превратить его в кашу только за то, что тот осмелился поднять на меня руку. Осмелился пожелать меня.

Сделать мне больно.

Я не помню, как оказываюсь на ногах. Земля уходит из-под них, в висках стучит паническая дробь. Я вижу только его спину, напряженные плечи под тонкой тканью куртки. Он стоит передо мной, закрывая собой, а перед ним — Артур. Тот самый Артур, что секунду назад глумился надо мной.

У Артура в руке внезапно появляется нож. Лезвие короткое, грязное, но от него веет ледяной смертью. Он делает неловкий выпад, глаза его округлены животным страхом. Я замираю, крик застревает в горле комом.

Амир движется не так, как я ожидала. Он не отскакивает. Он идет вперед, навстречу лезвию, его движение — это плавное, почти танцующее отклонение корпуса. Нож проходит в сантиметре от его ребер. И в то же мгновение его рука со всей силы врезается в горло Артура. Тот издает хриплый, задыхающийся звук и хватается за шею, роняя нож. Амир добивает его коротким, жестким ударом в солнечное сплетение, и Артур падает на колени, беззвучно захлебываясь.

Я не могу оторвать глаз от этой картины. Это не киношная драка. Это что-то древнее, ужасающее и… невыносимо притягательное. Во мне борются леденящий ужас и какая-то дикая, запретная гордость. Он защищает меня. По-настоящему.

В подвале царит хаос. Слышны крики, приглушенные удары. Рустэм и его люди быстро и без лишнего шума нейтрализуют оставшихся. Санька, увидев, как падает его товарищ, с визгом бросается к запасному выходу, но один из людей Рустэма перехватывает его, с силой прижимая лицом к стене.

И вдруг наступает тишина. Давящая, густая. Пауза, в которой слышен только мой собственный прерывистый выдох и тяжелое дыхание Амира.

Он медленно поворачивается ко мне. Его лицо залито странным, мертвенным спокойствием. Но глаза… глаза горят. В них я читаю все сразу: ярость, страх, дикое облегчение и что-то еще, от чего у меня перехватывает дыхание. Что-то бездонное и опасное.

16

Он делает ко мне шаг. Я невольно отступаю, спина упирается в холодный металл столба. Прочь, надо бежать прочь от всего этого ужаса, от него, от этого взгляда… Но ноги не слушаются. Они подкашиваются.

— Милана… — его голос хриплый, сорванный.

Он звучит чужим.

Он протягивает ко мне руку. Не для объятий. Он медленно, давая мне время отпрянуть, касается пальцами моего плеча. Кожа горит от его прикосновения. Я вздрагиваю, и по телу пробегает дрожь — не от страха, а от шока, от адреналина, от этого невыносимого напряжения, что наконец-то нашло выход.

— Ты ранена? — тихо спрашивает он, и его пальцы осторожно скользят по моей руке, проверяя, нет ли порезов, синяков.

Я не могу говорить. Только качаю головой, глотая воздух. Слезы, которых я не чувствовала все это время, теперь подступают к горлу горячим комом. Он видит это. Его взгляд смягчается, и в этой внезапной мягкости — что-то болезненное.

Он снимает свою куртку и накидывает мне на плечи. Ткань пахнет им — дорогим одеколоном, ветром ночных улиц и сейчас еще — пылью и потом. Этот запах оглушает, обволакивает, лишает последних сил. Я тону в нем.

— Все кончено, — говорит он, и его рука тяжело ложится мне на затылок, прижимая мое лицо к своей груди. — Все. Я тебя увезу. Сестренка.

Я закрываю глаза и плачу. Тихо, беззвучно, прижавшись к его груди. Трещу по швам. Рушатся все стены, которые я так отчаянно строила. Ненависть, обида, ревность — все это смывается одной-единственной, простой и страшной истиной: он здесь. Он пришел.

Слышу голос Рустэма где-то рядом, властный и холодный:

— Мы тут разберемся с ними. Амир, забери девочек. Быстро.

Амир не отвечает. Он просто берет меня на руки. Поднимает так легко, словно я не вешу ничего. Я не сопротивляюсь. Обвиваю руками его шею и прячу лицо в его шее. Больше не нужно быть сильной. Не нужно ни о чем думать.

Он несет меня к разбитым дверям, к выходу из этого ада. Я чувствую, как напряжены его мышцы, как сильно бьется его сердце. Оно стучит в унисон с моим.

На пороге я открываю глаза и на секунду вижу то, что осталось позади: связанные, лежащих на полу похитители, люди Рустэма, Карину, которую кто-то закутывает в одеяло, бледное, искаженное ужасом лицо Лизы. И блеск ножа на полу.

Я закрываю глаза снова. Крепче-крепче. Я не хочу это видеть. Я хочу только чувствовать его руки, которые