Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

— Я принесла извинения, — говорит она, глотая. — Папка не содержала конфиденциальной информации. Только мои черновики.

— Это не имеет значения, — мой голос становится тише, интимнее, опаснее. Я уже в двух шагах от неё. — Имеет значение факт. Факт вашего неподобающего поведения. Бег по коридорам. Потеря имущества. — Я протягиваю ей папку. — Возьмите.

Она колеблется долю секунды, затем резко протягивает руку. Её пальцы касаются картона. В этот момент я не отпускаю папку. Наша встреча становится точкой физического контакта. Она дергает, я держу. Её взгляд, наконец, встречается с моим. В нём — вспышка чистой, неподдельной ярости.

— Вы делаете это специально, — шипит она.

— Делаю что? — моя улыбка холодная. — Возвращаю вам ваши вещи и провожу профилактическую беседу?

— Вы играете! Вы с самого начала…

— С самого начала что? — я перебиваю её, наконец, отпуская папку. Она чуть не падает, сделав шаг назад от неожиданности. — Вы решили, что можете сыграть со мной в свои игры? Устроиться сюда? Сблизиться с моей сестрой?

Её глаза расширяются. Она не ожидала, что я знаю про Дениз, знаю так много.

— Это не игра, — говорит она, и голос её дрожит. — Это моя работа. Моя стажировка.

— И прекрасная стажировка, — соглашаюсь я, делая ещё шаг. Теперь между нами меньше метра. Я вижу, как вздымается грудь под тонкой тканью платья. Чувствую исходящее от неё тепло, слышу её учащённое дыхание и… запах маракуйи. Проклятье! Опять этот запах, который сводит меня с ума. — Благодаря моей рекомендации.

Это попадание в цель. Она бледнеет ещё больше. «Как же ты не догадалась, глупая?» — кричит её потрясённый взгляд.

— Зачем? — вырывается у неё шёпотом.

Вопрос не о стажировке. Вопрос обо всём. О новогодней ночи. О переводе. Об этой погоне.

— Потому что ты сбежала, — отвечаю я, и впервые за этот разговор позволяю голосу сорваться в низкий, животный регистр. Всё притворство, весь деловой лоск спадают в одно мгновение. — Никто от меня не убегает. Никогда.

Я вижу, как по её лицу пробегает волна страха. Но вместе со страхом — и вызов. Она откидывает голову.

— Я не ваша собственность.

— Нет? — это уже не разговор. Это ритуал. Я закрываю последнюю дистанцию. Моя рука поднимается. Мои пальцы касаются её щеки. Кожа горячая, бархатистая. Она замирает, словно поражённая током. — А чья же?

Она пытается отстраниться, но её спина уже упирается в стену. Лифта рядом нет. Пути к отступлению отрезаны. В её глазах мелькает паника дикого зверя в клетке. И я наклоняюсь.

Поцелуй — это не вопрос. Это утверждение. Захват. Наказание и напоминание. Это жёстко, властно, без права на отказ. Я жду, что она будет биться, кусаться, отталкивать.

Но происходит нечто иное.

Сначала её губы неподвижны, холодны. А потом… потом в них просыпается ответ. Сначала робкий, потом всё более яростный. Её руки, сжимавшие папку, разжимаются. Папка с глухим стуком падает на пол. Её пальцы впиваются в ткань моего рукава, не отталкивая, а цепляясь. В её ответном поцелуе — вся накопленная за эти месяцы ярость, стыд, отчаяние и та самая животная страсть, которую она так яро в себе подавляла.

Это длится мгновение. Вечность.

Именно этого я и хотел. И именно этого я испугался.

Она вырывается первая. Отталкивает меня, не силой, а внезапной, леденящей слабостью, которая разливается по её лицу вслед за осознанием. На её губах, припухших от моего поцелуя, играет отражение комнатного света. В её глазах — ужас. Не передо мной. Перед собой. Перед той частью себя, которая только что мне ответила.

— Нет, — выдыхает она. Это даже не слово. Это стон.

И прежде чем я успеваю среагировать, схватить её, удержать — она разворачивается, хватает с пола папку и выбегает. Дверь за ней захлопывается.

Я остаюсь стоять посреди гостиной. Губы горят. В ушах — стук собственной крови. Я провожу языком по нижней губе, будто пытаясь уловить остатки её вкуса — маракуйя и гнев.

Контроль? Какой ещё контроль?

Она только что доказала, что самый страшный враг моего контроля — это она сама. И моя собственная, неутолимая потребность в этой молодой женщине.

Но игра не окончена. Она только началась по-настоящему. И теперь у меня есть неоспоримое доказательство: её ответ. Он принадлежит мне. Как и она. Рано или поздно.

Я подхожу к бару. Рука слегка дрожит, когда я наливаю воды. Предлог был найден. Реакция получена. Но результат… результат оказался взрывоопасным и совершенно непредсказуемым.

И, чёрт побери, мне это нравится.

Глава 19. Катя

Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Я бегу по коридору, пока не упираюсь в служебную лестницу. Только здесь, в бетонной коробке, пахнущей чистящим средством, я останавливаюсь, прислонившись лбом к прохладной стене.

Он здесь.

Он не просто где-то в Турции. Он здесь, в этом отеле. В моем отеле. Моем убежище, моей награде, моем новом начале. И он все знает. Этот взгляд в лифте был не вопросом. Это был приговор. «Я тебя нашел. Игра началась».

Приказ явиться в пентхаус — не приглашение. Это петля. Затянутая вокруг моей мечты с изящной, циничной точностью. Отказаться — значит подписать себе профессиональную смерть. «Несобранная, конфликтная, отказывается от общения с руководством». Моя безупречная анкета, мои усилия — все это рассыплется в прах из-за одного его каприза.

Значит, нужно идти.

Я поднимаюсь к себе в комнату. Она маленькая, но с видом на внутренний сад. Моя крепость. Я смотрю на разложенные на столе распечатки, на план проекта с Дениз, на открытый ноутбук. Все это настоящее. А он — призрак из кошмарного прошлого, которое я решила похоронить.

Нет. Он не призрак. Он слишком реален. Слишком… материален. Воспоминание о его руке на моем запястье в «Башне» прожигает кожу.

Я не надену униформу. Это будет выглядеть как полная капитуляция. Я выбираю простое синее платье, ткань чуть грубовата, но это моя броня. Я туго собираю волосы, но несколько упрямых кудряшек сразу выбиваются. Черт. Я смываю с лица следы дневной усталости, но не крашусь. Пусть видит меня такой — безоружной, но и без масок.

Ровно через час я стою у лифта, который ведет на приватные этажи. Со мной — сотрудник службы безопасности, молчаливый и непроницаемый. Конвоир. Меня не просто позвали. Меня доставили.

Дорога вверх занимает вечность.

Двери открываются прямо в прихожую пентхауса. Тишина. И роскошь, которая не кричит, а шепчет. Дорогие, приглушенные цвета, идеальные линии, воздух, пахнущий кожей и чем-то древесным. Запах власти. И денег.

Он