Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

сидит в кресле у окна, спиной к панораме моря, которое сейчас кажется бескрайним полем его владений. В руках у него планшет, он делает вид, что работает. Спектакль начинается.

— Войдите, Екатерина, — говорит он, не глядя. Голос ровный, деловой, ледяной. — Закройте дверь.

Я делаю два шага вперед и замираю, впиваясь взглядом в несуществующую точку за его плечом. Нужно собраться. Нужно быть сталью.

— Вы хотели меня видеть, господин Рудин.

Он поднимает глаза. Его взгляд скользит по мне, медленный, оценивающий. Не как мужчина смотрит на женщину. Как коллекционер на новое приобретение, в котором пытается обнаружить изъян.

— Ваша папка, — он указывает подбородком на консоль. — Вы оставили её в лифте. В зоне, куда доступ стажёрам ограничен без сопровождения.

Внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Он играет в начальника. Я должна играть в провинившуюся стажёрку.

— Я спешила. Это была случайность. Больше не повторится.

— «Спешила», — он повторяет моё слово, встаёт. Его движения плавные, хищные. Он подходит к папке, берёт её. — Знаете, в нашем бизнесе случайности часто обходятся дорого. Уроненный ключ-карта, документ, оставленный на виду у гостя… Это — небрежность. А небрежности я не терплю.

Он приближается. Я не отступаю, но каждая клетка моего тела кричит, чтобы я бежала. Я чувствую его запах. Дорогого парфюма и чего-то острого, мужского, опасного. Мой собственный подлый организм отзывается на этот запах дрожью, которую я с яростью пытаюсь подавить.

— Я принесла извинения, — голос хрипит. — Папка не содержала конфиденциальной информации. Только мои черновики.

— Это не имеет значения, — его голос опускается на полтона, становится приватным, проникающим под кожу. Он в двух шагах. — Имеет значение факт. Факт вашего неподобающего поведения. Бег по коридорам. Потеря имущества. — Он протягивает папку. — Возьмите.

Я протягиваю руку, мои пальцы хватаются за картон. Но он не отпускает. Мы держим папку с двух сторон. Глупая, унизительная борьба за кусок картона. Я дергаю. Он держит. И наши взгляды, наконец, сталкиваются впрямую.

В его глазах — не гнев. Азарт. Холодное, расчётливое удовольствие от игры. От моей загнанной позы.

— Вы делаете это специально, — вырывается у меня шипение. Я ненавижу, как дрожит мой голос.

— Делаю что? — уголок его рта подрагивает. — Возвращаю вам ваши вещи и провожу профилактическую беседу?

— Вы играете! Вы с самого начала…

— С самого начала что? — он перебивает, и его голос становится твёрдым, как сталь. Он отпускает папку так резко, что я чуть не падаю. — Вы решили, что можете сыграть со мной в свои игры? Устроиться сюда? Сблизиться с моей сестрой?

Удар ниже пояса. От неожиданности у меня перехватывает дыхание. Сестра? Как он…? Конечно, как он знает. Он знает всё. Я — открытая книга, которую он листает с презрительной усмешкой.

— Это не игра, — звучит слабо, глупо. — Это моя работа. Моя стажировка.

— И прекрасная стажировка, — соглашается он, делая последний, решающий шаг. Теперь он так близко, что я вижу мельчайшие прожилки в его радужках, тень ресниц. Чувствую тепло его тела. — Благодаря моей рекомендации.

Мир рушится окончательно. Не Ассоциация. Не удача. Не мой талант. Он. Он протянул руку в моё будущее и выдернул меня, как пешку, на свою доску. Всё, чего я добилась здесь, всё восхищение Дениз, весь восторг от работы — всё оказывается фальшивкой, частью его плана.

— Зачем? — шепчу я, и в этом одном слове — вся моя растерянность, боль и ярость за эти месяцы.

Его лицо меняется. Маска начальника спадает, обнажая что-то первобытное, неконтролируемое.

— Потому что ты сбежала, — его голос низкий, хриплый, это уже не голос Рудина-директора. Это голос того мужчины из той ночи. — Никто от меня не убегает. Никогда.

Его рука поднимается. Я жду пощечины, толчка. Но его пальцы касаются моей щеки. Прикосновение обжигающее, неожиданно нежное. Парализует. Вся моя сталь, все мои клятвы тают под этим прикосновением, как воск. Я не могу пошевелиться.

— Я не ваша собственность, — собираю я последние остатки мужества.

— Нет? — его шепот плетется по моей коже, как яд. — А чья же?

Задыхаюсь. Его лицо приближается. И в последний миг, перед тем как его губы касаются моих, во мне просыпается не страх. Гнев. Белый, всепоглощающий гнев на него, на себя, на эту несправедливость.

Поцелуй — это захват. Насилие. Наказание. Он жёсткий, властный, лишающий воли. Я должна оттолкнуть. Ударить. Укусить.

Но моё тело… моё предательское тело помнит. Помнит новогоднюю ночь, темноту, жар, его прикосновения. В глубине, под слоями стыда и ненависти, тлеет тот же огонь. И сейчас, от его поцелуя, он вспыхивает с ослепительной, постыдной силой.

Что-то во мне ломается. Сдавленный стон вырывается из моей груди. Мои губы, сначала сжатые в бессильной ярости, начинают отвечать. Неохотно, потом всё отчаяннее. Мои руки, сжимавшие папку, разжимаются. Я слышу, как она падает на пол. Мои пальцы впиваются в его рукав, не чтобы оттолкнуть, а чтобы… удержаться. Потому что земля уходит из-под ног. Потому что в этом поцелуе — вся наша извращённая, отравленная связь: ненависть, которая чувствуется как страсть, унижение, которое на вкус как сладость.

Это длится мгновение. Или целую жизнь.

Я прихожу в себя первой. От ощущения собственной слабости, от осознания того, что я только что сделала. Что оно во мне только что сделало.

Ужас, тошнотворный, с примесью безысходности, обрушивается на меня. Я отталкиваюсь от него не силой, а каким-то судорожным, животным рывком.

— Нет, — это стон, полный самоотвращения.

Я не вижу его лица. Не могу. Я наклоняюсь, хватаю с пола папку — этот проклятый символ всего — и бегу. К двери. К выходу. Из его логова. Из плена его запаха, его власти, из плена самой себя.

Я выскакиваю в лифт, тычу в кнопку своего этажа. Только когда двери смыкаются, я позволяю себе дрожать. Всё тело бьёт крупная дрожь. Губы горят. На них — вкус его губ и вкус моего позора.

Я проиграла. Снова. Самой себе.

Он знал. Он всегда знал, где моя слабость. И я только что подтвердила это ему.

Стажировка, мечта, карьера — всё это теперь висит на волоске. Не потому что он уволит. А потому что я сама, своим собственным телом, своим откликом, дала ему над собой власть, против которой мой разум бессилен.

Лифт останавливается. Я выбегаю в коридор своего корпуса, торопясь добраться до комнаты, до своей маленькой, ненадёжной крепости. Но я знаю — стены не спасут. Потому что самое страшное чудовище теперь не снаружи. Оно внутри меня. И оно отзывается на его прикосновения.

Глава 20. Дамир

Она