Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

Игра усложнилась. Но я перестала быть просто мышью, которую ловят. Я стала игроком, который изучает правила и ищет слабые места в стратегии противника.

Пусть игра продолжается.

Глава 22. Дамир

Утро после того проклятого ужина начинается с головной боли. Не от вина — от напряжения, что сковало челюсти и впилось железными когтями в виски. Максим улетел утренним рейсом в Измир. Дениз, что интересно, не вышла к завтраку. Возможно, ещё спит. Возможно, избегает меня. И то, и другое меня бесит.

Я пытаюсь погрузиться в отчёты по московскому офису, но цифры пляшут перед глазами. Вместо них я вижу Катю. Как она вздрогнула от моего прикосновения. Как её глаза, полные ненависти и страха, вдруг потемнели, когда наши взгляды встретились после этого. В этом взгляде была правда, которую она от себя скрывает. Правда, которая сводит с ума.

И вижу Дениз. Как она смотрела на Максима. Это не взгляд фанатки популярного рок-музыканта. Так смотрят на… другую жизнь. Это опасно. Для неё. Для всего хрупкого баланса, который я выстраиваю здесь, между волей отца и её свободой.

Вибрация телефона на столе рвёт тишину, как сигнал тревоги. На экране — одно слово: ОТЕЦ.

Внутри всё сжимается в знакомый ком. Он никогда не звонит просто так. И уж тем более не в рабочее утро понедельника, когда знает, что я на объекте. Значит, дело либо катастрофически плохое, либо… личное.

Я делаю глоток холодной воды и принимаю вызов.

— Алло, отец.

— Демир. — Его голос, низкий, произносит моё настоящее имя, как всегда, заставляя меня внутренне съёжиться. Но сегодня в нём нет привычной строгости. Есть… непривычная напряжённая оживлённость. — Ты в Анталье?

— Да. Закончил плановый аудит. Готовлю отчёт, — отвечаю я, намеренно вводя деловой тон.

— Отчёт привезешь. Лично. В конце недели. В пятницу здесь будет семейный ужин.

Это не просьба. Это директива. Но формулировка…

— Я планировал вернуться в Москву в четверг, — осторожно замечаю я. — Есть срочные контракты…

— Москва подождет, — он отрезает, и в его голосе пробивается сталь. — Это не только для отчета. Есть дело. Важное для будущего семьи. Очень важное. Его нельзя обсуждать по телефону.

«Важное для будущего семьи». Фраза ударяет в висок, как молоток. У меня в голове мгновенно всплывают обрывки разговоров, намёки, которые отец бросал в последние полгода. «Ты не молодеешь, Демир». «Группе нужна стабильность». «Наследник должен воспитываться в традициях».

— Отец, если это о том, о чём я думаю… — начинаю я, пытаясь подавить вспышку гнева.

— Думай, что хочешь, — перебивает он, и теперь в его тоне слышится странная, почти торжествующая нотка. Как у рыбака, который чувствует, что добыча на крючке. — Приезжай. И будь готов к серьёзному разговору. Твой костюм от Zegna уже здесь, в гардеробе. Ты его надевал на встречу с министром.

Он бьёт точно в цель. Напоминая, что даже моя одежда для важных событий — его выбор. Его контроль распространяется на ткань и швы.

— Я… подумаю над своим графиком, — выдавливаю я, ненавидя слабость в собственном голосе.

— Не думай. Приезжай. Ждем. — И он кладёт трубку.

Я сижу, уставившись в потухший экран телефона. В ушах гудит. «Будущее семьи». Костюм от Zegna. Всё сходится в одну отвратительную, ясную картину.

Они нашли мне невесту.

Не «они». Он. Кая Озкан. Он нашёл «идеальную партию». Наверняка дочь какого-нибудь старого друга, делового партнёра, чтобы скрепить союз семьями. Молодую, воспитанную, покорную турчанку из «хорошей семьи», которая будет сидеть дома, рожать наследников и не задавать лишних вопросов. Которая не будет пахнуть маракуйей и смотреть на тебя вызовом голубых глаз.

Чувство фрустрации, глухое и яростное, накатывает волной. Давит на грудную клетку, не давая дышать. Это уже не про бизнес. Не про отчёты и дисциплину. Это вторжение в последний оплот. В то, что должно принадлежать только мне. Моё тело. Моё право выбирать, кого касаться, кого хотеть. Они хотят поставить под контроль даже это. Превратить интимность в сделку, страсть — в династический расчёт.

Я вскакиваю с кресла, с силой швыряя телефон на диван. Он отскакивает на пол с глухим стуком. Мне мало. Я хочу разбить что-нибудь. Выпустить эту ярость, что клокочет внутри, грозя разорвать меня на части. Я — не марионетка! Я не позволю…

Дверь в кабинет тихо открывается. На пороге — Дениз. Она одета в лёгкий халат, в руках — чашка кофе. Её взгляд скользит по мне, по телефону на полу, и в её глазах я читаю не страх, а… понимание. И какую-то хитрющую, печальную усмешку.

— Разговор с папой? — спрашивает она тихо, входя и закрывая дверь.

— А тебе откуда известно? — мой голос звучит хрипло.

— Он мне позвонил десять минут назад. Сказал «подготовить брата к хорошим новостям». — Она ставит чашку передо мной и садится на край стола, нарушая все правила дистанции, которые я сам же установил. — Братик… ты же уже догадался, да?

Я молчу, сжав кулаки. Смотрю в окно, но не вижу ни моря, ни неба.

— Это Сельма Ялчин, — выдыхает Дениз, и в её голосе странная смесь: жалость, досада и какое-то озорство. — Дочь того самого Ялчина, со сталелитейными заводами. Ты её видел, наверное, на фото. Красивая. Умная. Окончила Сорбонну. Идеальная партия, как говорит папа.

Каждый её удар — точный, как удар кинжала. «Идеальная партия». Слово «партия» вызывает у меня тошноту. Я — акция. Она — акция. Слияние.

— Ну в самом деле, Демир, — продолжает Дениз, и её тон становится нарочито легкомысленным, будто она пытается сбить накал. — Тебе же тридцать семь! Папа хочет внуков, а Demir Group — стабильного наследника. Всё логично. По-семейному.

— Заткнись, Дениз, — рычу я, оборачиваясь к ней. — Ты не понимаешь…

— Понимаю! — она вдруг вспыхивает, спрыгивая со стола. — Я прекрасно понимаю! Понимаю, что это унизительно. Что это как на рынке скота. Но это наша реальность! Ты же знаешь отца. Для него это — высшая забота. Устроить будущее сына. Обеспечить продолжение рода.

— Мое будущее — это не его собственность! — взрываюсь я. — Моя жизнь! Моё… — я запинаюсь, и в голове, вопреки всему, всплывает образ. Не Сельмы Ялчин из Сорбонны. А другое лицо. Бледное, с упрямым подбородком и глазами цвета северного неба, в которых живёт вызов. Катя.

И в этот момент мысль о ней — не просто о влечении, не об азарте охоты. Она становится актом неповиновения. Символом всего, что не вписывается в отцовские планы. Она — ветер, запах маракуйи, дерзость, неподконтрольная страсть. Всё, что отрицает холодный расчёт