Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

Дениз вздыхает.

— Да, логично. Иногда мне кажется, в нашей семье слишком много логики и слишком мало… жизни. Как в этом отеле. Всё безупречно, но пахнет не людьми, а деньгами и дезинфекцией.

Её слова — ключ. Тот самый, который мне нужен, чтобы перестать думать о своей дурацкой, разбитой гордости и начать действовать. По плану.

— А ты бы хотела, чтобы твоя жизнь пахла чем-то другим? — спрашиваю я тихо, поднимая на неё глаза.

Она замирает. Потом смотрит в окно, на сверкающее море.

— Иногда. Очень. Но у нас с братом… разные способы бунтовать. Он уходит в работу, в контроль. А я… хочу создавать что-то живое. Даже если это будет маленький, нишевый проект. Чтобы люди чувствовали себя здесь гостями, а не постояльцами.

— Ты права, — говорю я твёрдо. И это уже не игра. Это искреннее убеждение, ставшее оружием. — Ты имеешь на это право. Ты не обязана просто следовать правилам, которые установили другие. Даже если эти другие — твоя семья. Даже если это не «логично».

Дениз смотрит на меня, и в её глазах вспыхивает что-то родное, узнаваемое — потребность в поддержке, в одобрении.

— Ты так думаешь? Дамир считает меня наивной. Отец… отец просто не понимает, зачем это нужно.

— Потому что они смотрят на мир с высоты своих пентхаусов и отчётов, — говорю я, и в голосе прорывается та самая дерзость, которую я пыталась в себе задавить. — А мы — с земли. Или, в твоём случае, с уровня, где люди на самом деле живут, а не существуют по графику. Твой проект — это и есть жизнь. И никто не имеет права его обесценивать. Ни отец. Ни… Дамир.

Я произнесла его имя. И сердце ёкнуло, предательски и больно. Но я продолжаю смотреть Дениз прямо в глаза. Это мой план. Поддерживать её. Укреплять её независимость. Каждый её шаг к самостоятельности — это шаг к ослаблению его тотального контроля. И если в процессе мне удастся помочь ей избежать участи «логичной партии» в будущем… что ж.

— Спасибо, Катя, — Дениз улыбается, и её улыбка снова становится живой, озорной. — Знаешь, а ты иногда говоришь почти так же жёстко, как Дамир. Только… с другой стороны.

Это сравнение обжигает, как кислота. Я не хочу быть на него похожей. Я хочу быть его противоположностью. Его антитезой.

— Это не жёсткость. Это уважение к тебе, — поправляю я. — И к твоему выбору. В проекте. И во всём остальном, — говорю я, имея в виду Максима.

Я возвращаюсь к цифрам, пытаюсь вникнуть в колонки бюджета. Но мысли снова ускользают. К нему. К той сцене в саду, где он с такой животной яростью защищал Дениз от Максима. Он готов растерзать любого, кто посягнёт на его сестру. Но сам при этом летит в Стамбул на смотрины, организованные отцом. Где же его ярость там? Где его защита собственного выбора?

Ответ приходит сам, горький и очевидный. Потому что Дениз — это он в миниатюре. Его часть, которую он любит. А он сам… он сам не уверен, имеет ли право на что-то, кроме долга.

Мне вдруг становится его жалко. И эта жалость злит ещё сильнее. Я не хочу его жалеть! Я хочу его ненавидеть. Забыть. Навсегда стереть из памяти вкус его поцелуя и эту унизительную, всепоглощающую ревность, которая точит меня изнутри при мысли о Сельме Ялчин.

Я должна окончательно вычеркнуть его из своих мыслей как личность. Он — функция. Руководитель. Препятствие. Источник проблем. Всё, что угодно, но не мужчина, который заставляет сердце биться чаще.

Но моё тело… моё предательское тело не слушается. Оно помнит тепло его пальцев на запястье. Помнит тяжесть его взгляда. Горячие руки на моём теле и губы…

Нет, Катя. Тормози!

— Дениз, — говорю я, и голос мой звучит жёстче, чем я планировала. — Давай посчитаем, сколько мы можем сэкономить, если сделаем не покупные арт-объекты, а найдём местных молодых художников для коллаборации. Это будет дешевле и аутентичнее. По-настоящему.

Она смотрит на меня, слегка удивлённая резкостью, но затем её глаза загораются энтузиазмом.

— Блестящая идея! Давай!

И мы погружаемся в работу. В цифры. В планы. В будущее, которое мы можем построить здесь и сейчас. Я вцепляюсь в неё, как утопающий в соломинку. Работа — моё спасение. Мой щит. Мой способ доказать, что я — не временное развлечение. Я — сила. Пусть маленькая, пусть пока только на бумаге. Но сила.

А по поводу Дамира Рудина и его блестящей партии… Скоро он уедет в Стамбул. И, возможно, больше не вернется. К этому нужно быть готовой. Сердце сжимается в протесте, но разум уже диктует новый, безжалостный план: пережить. Переболеть. И двигаться дальше. Одна.

Глава 24. Дамир

Решение созрело, закалилось и теперь лежит внутри меня холодной, отточенной сталью. Как клинок, который я сейчас обнажу перед отцом. Он хочет игры в династические браки? Получает её. Но с моими правилами и моими фигурами на доске.

Два дня я наблюдаю. Не вмешиваюсь. Даю яду, впрыснутому Дениз, сделать свою работу. И он делает.

Через отчёты управляющего я вижу, как Катя с головой уходит в проект. Цифры становятся чётче, предложения — смелее. Она работает с удвоенной, почти яростной энергией. Как будто пытается этими бумагами, этими графиками завалить, закопать что-то внутри себя. Я знаю, что это. Знание согревает меня мрачным удовлетворением. Значит, укол попал в цель. Значит, она не так равнодушна, как пытается казаться.

Через камеры в библиотеке я вижу их с Дениз: склонившиеся головы, оживлённые жесты. Дениз говорит больше, её глаза горят. Катя слушает, кивает, что-то записывает. А потом я улавливаю момент. Катя кладёт руку Дениз на предплечье, говорит что-то, глядя ей прямо в глаза. И выражение лица Дениз из сосредоточенного становится… твёрдым. Решительным. Это не просто рабочий совет. Это передача уверенности. Поддержка.

Она уже начинает. Свой маленький, тихий бунт. Через мою же сестру. Браво, Катя. Браво.

Приходит время ответного хода.

Я назначаю встречу в своём кабинете в административном корпусе. Чистое, стерильное пространство власти. Большой стол, за которым я сижу во главе. Никаких панорамных видов, никакого намёка на неформальность. Только бизнес.

Они входят вместе. Дениз — в деловом платье, с планшетом в руках, с любопытством и лёгким вызовом в глазах. Катя — следом. В своей униформе стажёра, с той же папкой, что роняла в лифте. Её лицо — бесстрастная маска, но я вижу, как её взгляд