Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

— Спасибо, — говорит она неожиданно. И добавляет, глядя куда-то мимо моего плеча: — За возможность. Завтра я не подведу.

Она говорит это не мне, благодетелю. Она говорит это сама себе. И, возможно, тому суровому человеку в библиотеке на первом этаже.

— Я знаю, — отвечаю я. И это правда.

Она заходит в комнату и закрывает дверь. Я остаюсь один в тихом, тёмном коридоре дома моего отца.

Я вернулся в лоно. И привёз с собой вирус. Вирус по имени Катя. И теперь мне с нетерпением, смешанным с животным страхом, хочется посмотреть, как его иммунная система — чугунная воля Кая Озкана — попытается с ним справиться.

Завтра начинается главное сражение. И я, чёрт возьми, не знаю, на чьей стороне хочу оказаться.

Глава 27. Катя

Роскошь здесь не кричащая. Она — давящая. Как тяжелый, старинный бархат, которым мне обмотали голову. Он не слепит глаза золотом, а тихо, неуклонно выдавливает из меня воздух, напоминая о моём месте. Вернее, о его полном отсутствии в этой системе координат.

Особняк на Босфоре — не дворец из сказки. Это крепость. Каменные стены толщиной в века, дубовые панели, впитавшие тысячи важных и неважных разговоров, портреты суровых мужчин с усами, чьи глаза, кажется, следят за мной из каждого угла. И тишина. Не мирная, а звенящая, как натянутая струна. Тишина абсолютной власти.

Я вижу, как преображается Дамир, едва переступает порог. Он как будто натягивает на себя второй, невидимый панцирь поверх привычного. Его движения становятся чуть резче, голос — на полтона ниже и суше. Он говорит с отцом, и между ними чувствуется пропасть, наполненная не словами, а десятилетиями молчаливого противостояния. В его глазах, когда он смотрит на отца, нет сыновней нежности. Есть холодное, вынужденное почитание и… боль. Глубокая, давняя, похороненная под тоннами воли, но проглядывающая в малейшем напряжении челюсти. Он снова становится Демиром.

Рядом с его отцом стоит девушка, словно сошедшая с обложки журнала, который никогда не читают, а просто кладут на кофейный столик для красоты. Сельма Ялчин. Элегантность, доведенная до автоматизма. Улыбка — идеальный полукруг, рассчитанный на миллиметр. В её глазах, когда она на меня смотрит, нет ни зависти, ни презрения. Есть профессиональная, безличная оценка. Как смотрят на новый предмет интерьера: «Подходит? Не подходит?». Я для неё — погрешность. Статистическая ошибка на безупречном графике её и Дамирового будущего.

Именно этот взгляд, холодный и отстраненный, становится спичкой, брошенной в бензин моей униженной гордости.

Страх, который сковывал меня с момента объявления о поездке, внезапно испаряется. Остаётся только ярость. Чистая, концентрированная, направленная. Не на Дамира, который привез меня сюда, как диковинного зверька. И не на его отца-скалу. На саму эту ситуацию. На то, что все они — и Дамир, и его отец, и эта фарфоровая кукла — считают, что мир устроен по их правилам. Что люди — это функции, пешки, активы.

За ужином я сижу, ем идеально приготовленные блюда идеально выверенного меню, и слушаю. Слушаю, как Дамир сухо докладывает цифры. Как Дениз, стараясь казаться уверенной, слегка запинается. Как отец задает вопросы, которые звучат как приговоры.

И тогда во мне просыпается нечто большее, чем желание выжить. Просыпается азарт бойца. Я оказалась за самым большим столом в своей жизни. И я не намерена под ним прятаться.

Когда разговор касается туристических трендов, я, обращаясь к Дениз, громко, четко, чтобы слышали все, вклиниваюсь. Голос не дрожит. Я говорю о статистике, о запросах, о том, что молодежь хочет не просто «all inclusive», а личный, нешаблонный опыт, историю, которую можно будет рассказывать потом друзьям. Я говорю о своем проекте не как о задании, а как о миссии. И в этот момент я забываю о роскошных стенах, о тяжёлых взглядах. Я говорю о том, в чём разбираюсь. В чём я сильна.

Кая Озкан перестаёт есть. Он кладёт вилку и нож и смотрит на меня. Не как на женщину. Не как на стажёрку. Как на докладчика. Его взгляд тяжелый, непроницаемый, но в нём нет снисхождения. Есть внимание.

И когда я заканчиваю, он спрашивает:

— И как вы планируете монетизировать этот… «личный опыт для истории»? Романтикой и красивыми рассказами счёт в банке не оплатишь.

Это вызов. Прямой и жёсткий. Но это вопрос по делу. Меня не игнорируют. Меня проверяют.

Я чувствую, как по спине пробегают мурашки — не от страха, а от адреналина. Я откладываю свою вилку.

— Правильная история, пересказанная довольным гостем, создает лучшую рекламу, чем любой бюджетный буклет, господин Озкан, — отвечаю я, глядя ему прямо в глаза. (Боже, я смотрю в глаза Каю Озкану!). — А монетизируется она через уникальные, не тиражируемые услуги. Мастер-классы у местных ремесленников, приватные ужины на крыше с видом, о котором никто не знает, доступ к закрытым историческим местам в нерабочее время. Вы продаёте не кровать и завтрак. Вы продаёте исключительное воспоминание. А исключительность, как вы знаете лучше меня, имеет самую высокую маржу.

В комнате повисает тишина. Даже Дениз замирает с бокалом в руке. Сельма перестаёт улыбаться. Её взгляд на мне становится… сложнее. Не просто оценка. Теперь там — осознание присутствия другого игрока. Пусть со странными фигурами, но игрока.

Кая Озкан молчит несколько секунд, которые кажутся вечностью. Потом он медленно кивает. Всего один раз.

— Дорого. Требует нетривиальной логистики и отбора персонала.

— Дороже, чем стандартный номер? Да, — соглашаюсь я. — Но дешевле, чем терять долю рынка перед молодыми, гибкими сетями, которые уже это делают. И персонал… это как раз вопрос правильной мотивации и обучения. А не только найма.

Я произношу это. В доме этого человека. Сидя за его столом. Моё сердце колотится как бешеное, но руки не дрожат. Внутри горит холодный, ясный огонь.

И тогда я смотрю на Дамира.

Он смотрит на меня. Но это не тот взгляд, к которому я привыкла. Не насмешливый, не голодный, не оценивающий. В его тёмных глазах — чистое, неподдельное изумление. Как будто он впервые видит меня. Не тело, не вызов, не проблему. А человека, который только что осмелился играть в одной лиге с его отцом и не спасует.

В этом взгляде нет одобрения. Есть потрясение. И что-то ещё… Что-то вроде уважения, вырванного силой.

В тот миг что-то щёлкает во мне.

Я перестаю быть мышью. За мышью